Игровые автоматы - топовые казино клубы

Рейтинг казино от ocokin.ru

КАЗИНО
ИГРОКОВ
АКЦИИ
РЕЙТИНГ
САЙТ
1
530973
БЕЗДЕПОЗИТНЫЙ БОНУС 15$
4.9
2
265486
БОНУС на регистрацию +100%
4.2
3
176991
+100 Free Spin
4.1
4
132743
БОНУС на регистрацию +100%
4.4
5
106194
+100% к ДЕПОЗИТУ!
4.1

казино европа онлайн играть в рулетку

казино европа онлайн играть в рулетку Узы крови КНИГА ПЕРВАЯ 1. СТАМБУЛ. СУББОТА, 5 СЕНТЯБРЯ – 22.00 Он сидел один в темноте за рабочим столом Хаджиба Кафира, уставившись невидимым взглядом в покрытое пылью окно на нетленные минареты Стамбула. В любой столице мира он был как дома, но Стамбул любил больше других. Стамбул не центральной улицы Бей-Оглы и бара «Лейлбаз» гостиницы «Хилтон», кишевших туристами, а Стамбул укромных уголков, известных только мусульманам: крошечные чайханы, и базары, и кладбище Телли Баба, которое и кладбищем-то не назовешь, так как там похоронен один человек, и люди приходят туда, чтобы помолиться ему. Как охотник он был нетерпелив в своем вынужденном ожидании, молчаливо спокоен и уверен в себе. Родом из Уэльса, он унаследовал от своих предков их мрачную, буйную красоту. Черные волосы и сильные черты лица подчеркивали бездонную голубизну умных глаз. Высокого роста, худощавый, мускулистый, он производил впечатление человека много времени уделяющего своему физическому здоровью. Офис был наполнен ароматами Хаджиба Кафира: его дурманяще сладким табаком, его едким турецким кофе, его маслянисто-жирным запахом тела. Но Рис Уильямз не чувствовал их. Он целиком ушел в размышления о телефонограмме, которую получил час тому назад из Шамони. «…Ужасно! Поверьте мне, господин Уильямз, мы все в шоке. Это произошло так неожиданно, что никто не успел даже с места сдвинуться, чтобы помочь ему. Господин Рофф погиб мгновенно…» Сэм Рофф, президент «Рофф и сыновья», второго в мире по величине фармацевтического концерна, контролируемого династией, пустившей корни по всему земному шару и ворочавшей миллиардами. Невозможно представить, что Сэма Роффа нет в живых. Он всегда был полон жизни, энергии, всегда в движении, проводя большую часть времени в самолетах, доставлявших его в самые отдаленные уголки планеты, чтобы там на месте решить запутанную проблему, оказавшуюся другим не по зубам, или высказать интересную идею, заряжая всех своим энтузиазмом, призывая их во всем следовать своему примеру. Он был мужем и отцом. Но превыше всего в жизни ставил свое Дело. Он был блестящим, необыкновенным человеком. Кто сможет заменить его? Кому под силу будет управлять огромной империей, которую он оставил после себя? Он не успел назначить себе преемника. Но он же не предполагал, что умрет в пятьдесят два года. Он думал, что у него впереди масса времени. Но его время истекло. Неожиданно в офисе вспыхнул свет, и Рис Уильямз, на какое-то мгновение ослепленный, обернулся к двери. – Господин Уильямз! Я думала, что здесь никого нет. Это была Софи, одна из секретарш фирмы, назначаемая в распоряжение Риса Уильямза всякий раз, когда он бывал в Стамбуле. Она была турчанкой лет 24-25, с гибким чувствительным телом, таящим в себе бездну обещаний, и смазливой мордашкой. Не раз уже она подавала знаки Рису, древние как мир, что готова доставить ему любые удовольствия, какие он пожелает, в любое угодное ему время. Но он оставался к ним глух и нем. – Я вернулась, чтобы отпечатать кое-какие письма господина Кафира, – продолжила она, затем вкрадчиво добавила: – Могу я чем-либо быть вам полезной? При этих словах она вплотную подошла к столу. На Риса пахнуло терпким запахом молодого тела, запахом дикого зверя в гоне. – Где господин Кафир? Софи сожалеюще покачала головой. – Рабочий день господина Кафира уже давно закончился. Ладонями мягких, мудрых рук она разгладила спереди платье. – Могу я вам чем-нибудь помочь? На смазливом личике томно и влажно блестели ее глаза. – Да, – сказал Рис. – Разыщите его. Она нахмурилась. – Понятия не имею, где… – Либо в караван-сарае, либо в Мермаре. Вероятнее всего, конечно, в караван-сарае, где любовница Кафира исполняет танец живота. Но Кафир был человеком непредсказуемым. Он мог быть и дома с женой. Извиняющимся тоном Софи проговорила: – Я попытаюсь, но боюсь, что… – Объясните ему, что если он через час не будет здесь, то может больше вообще не приходить сюда. Выражение ее лица изменилось. – Я сделаю все возможное, господин Уильямз. – Она направилась к двери. – И выключите свет. В темноте отчего-то было легче оставаться наедине со своими мыслями. А в них он постоянно возвращался к Сэму Роффу. В сентябре Монблан был не так уж неприступен. Сэм уже делал попытку одолеть его, но тогда ему помешала снежная буря. – На этот раз я доставлю на пик флаг фирмы, – шутливо пообещал он Рису. И вот этот телефонный звонок, настигший Риса в «Пера Палаце» в тот момент, когда он уже сдавал ключи от номера. До сих пор еще слышится ему взволнованный голос в трубке: «Они шли в связке по леднику… господин Рофф оступился, веревка лопнула… Он рухнул прямо в бездонную ледовую трещину…» Рис представил себе, как тело Сэма, ударяясь о ледяные выступы, стремительно падает в пропасть. Усилием воли заставил себя не думать об этом. Это уже прошлое. Думать же надо о настоящем. О смерти Сэма Роффа необходимо сообщить его родным, а они раскиданы по всему белу свету. Необходимо подготовить сообщение для прессы. Новость эта как гром среди ясного неба поразит международные финансовые круги. Необходимо во что бы то ни стало этот удар смягчить, особенно теперь, когда фирма бьется в тисках финансового кризиса. И проделать всю эту работу предстоит ему, Рису Уильямзу. Рис Уильямз познакомился с Сэмом Роффом девять лет назад. Тогда Рис в свои двадцать пять уже являлся коммерческим директором небольшой фирмы по продаже лекарственных препаратов. Он был полон интересных замыслов, автором многих нововведений, и, по мере того, как расширялась фирма, росла и его репутация. «Рофф и сыновья» сделали ему предложение перейти к ним на работу, но он отказался. Тогда Сэм Рофф выкупил фирму, в которой он работал, и тотчас послал за ним. С момента их первой встречи и до настоящего времени он так и остался под мощным воздействием обаяния личности Сэма Роффа. – Твое место здесь, в «Роффе и сыновьях», – заявил он Рису. – Поэтому я и выкупил ваш несчастный тарантас, который ты тащил на себе. Рис почувствовал себя польщенным и оскорбленным одновременно. – А если я не останусь у вас? Сэм Рофф улыбнулся и сказал доверительно: – Ты останешься. У нас много общего с тобой, Рис. Мы оба честолюбивы. Мы хотим завоевать весь мир. Я покажу тебе, как этого добиться. Слова Сэма Роффа притягивали как магнит, сулили обильную пищу огню, сжигавшему душу молодого человека, ибо он знал то, чего не было известно даже Сэму Роффу. Риса Уильямза не было на свете, он был мифом, сотканным из отчаяния, нищеты и безысходности. Он родился и вырос неподалеку от Гвента и Кармартена, мест, где глубоко под землей залегали мощные пласты угля, песчаника и известняка, иногда выходившие на поверхность, причудливыми морщинами искажая красновато-зеленое раздолье равнин Уэльса. Он рос в сказочной стране, где одни названия были уже поэзией: Брекон, Пен-и-фан, Пендерин, Глинкорвг, Маэстег… Это был край легенд и мифов, где залежи угля отложились еще 280 миллионов лет назад, край буйных лесов, росших так густо и так привольно, что белка могла добраться по ним от Брекон Биконз до моря, ни разу не ступив на землю. Но пришла Промышленная Революция, и углежоги спилили красивые зеленые деревья и сожгли их в ненасытных топках сталелитейных печей. Мальчик рос в окружении героев другого времени и другого мира. Роберт Фаррер, сожженный на костре Римско-католической церковью за то, что не принял обет безбрачия и не отказался от своей жены; король Хайвел Добрый, в десятом веке даровавший Уэльсу законы; свирепый Бриккен, отец двенадцати сыновей и двадцати четырех дочерей, в жестоких сражениях отбивший все попытки силой захватить его королевство. Он рос в краю замечательных исторических событий. Но не все в том краю было овеяно славой. Предки Риса, все как один, были потомственными шахтерами, и мальчик часто слушал рассказы отца и дядей об ужасах шахтерской жизни. Они вспоминали о тяжком времени, когда у них отняли работу, когда в дни жестокой схватки шахтеров с компаниями одна за другой закрывались шахты Гвента и Кармартена, и шахтеры, доведенные до отчаяния нищетой, подточившей их гордость и вытянувшей из них все жизненные соки, вынуждены были в конце концов покориться. Когда шахты работали, ужасам все равно не было конца. Большинство родственников Риса погибли в шахтах. Одни оставались навеки погребенными в них, другие умерли наверху, выхаркав вместе с почерневшей от угля кровью свою душу. Многие так и не доживали до тридцати. Рис слушал рассказы отца и быстро стареющих молодых дядей о прошлом, о страшных завалах, о тяжелых травмах и жутких увечьях, о забастовках; вспоминали они и хорошие времена. Но мальчишка с трудом различал их, и хорошие и плохие времена казались ему одинаково плохими. Мысль, что и ему придется прожить свою жизнь в темном подземелье, ужасала его. Он знал, что должен бежать. В двенадцать лет он ушел из дому. Из угольных долин он перебрался на побережье в Салли Рэнни Бэй и Лавернок, куда толпами стекались туристы, и мальчик подносил им вещи, выполнял их мелкие поручения, стараясь всячески угодить: помогал девушкам и дамам спускаться по крутому откосу на пляж, нес за ними их корзины, набитые снедью, работал возницей в Пенарте, был служащим увеселительного парка в Уитмор Бэй. Семья его находилась всего в нескольких часах ходьбы, но разделяла его и их непреодолимая пропасть. Здесь жили инопланетяне. Рис Уильямз и представить себе не мог, что люди могут быть такими красивыми или так хорошо одеваться. Каждая женщина казалась ему королевой, а мужчины были как на подбор элегантны и стройны. Здесь был его настоящий дом, и он ни перед чем не остановится, чтобы стать одним из его равноправных владельцев. К тому времени, как Рису исполнилось четырнадцать лет, он скопил достаточно денег, чтобы оплатить проезд до Лондона. Первые три дня он просто бродил по улицам громадного города, расширенными от восторга глазами всматриваясь в его великолепные здания и памятники, упиваясь его звуками и запахами. Его первой работой было место посыльного в небольшом магазине тканей. Кроме него там работали трое продавцов: двое мужчин, заносчивых до крайности, и одна девушка, при каждом взгляде на которую сердце молодого валлийца радостно екало. Мужчины обращались с Рисом как с существом низшего порядка. Он был удивительно забавен: одежда висела на нем кое-как, как вести себя не знал и вдобавок ко всему говорил на такой тарабарщине, что его трудно было понять. Они даже не знали, как толком произносить его имя, и называли его то Райс, то Рай, то Райз. – Правильно говорить Р-И-И-С, – не уставал повторять им Рис. Девушка же жалела его. Ее звали Глэдис Симпкинз, и она снимала крохотную квартирку в Тутинге на паях с тремя другими девушками. Однажды она позволила пареньку проводить себя домой и пригласила его на чашку чая. Молодой Рис запаниковал, подумав, что ему предстоит первая в его жизни близость с женщиной. Но когда он попытался обнять Глэдис, она вытаращила на него глаза и затем рассмеялась. – Этого ты не получишь, – сказала она, – но зато я дам тебе совет. Если хочешь чего-либо добиться, во-первых, оденься поприличней, во-вторых, получи хоть какое-нибудь образование, и, в-третьих, научись себя правильно вести. Она окинула взглядом худое, горящее молодое лицо, заглянула в его бездонные голубые глаза и снисходительно сказала: – А когда подрастешь, ты будешь ничего. «Если хочешь чего-либо добиться…» Вот тогда и появился на свет вымышленный Рис Уильямз. Настоящий Рис Уильямз был безграмотным, невежественным, невоспитанным пареньком без настоящего, прошлого и будущего. Но он был умен, наделен богатым воображением и неуемным честолюбием. Этого оказалось достаточно. Он начал с того, что представил себя тем, кем хотел бы быть, кем намеревался стать: элегантным, изысканным, преуспевающим человеком. Мало-помалу Рис начал менять себя под стать образу, который носил в голове. Он поступил в вечернюю школу и стал посещать картинные галереи. Он не вылезал из публичных библиотек и ходил в театры и, сидя там на галерке, внимательно присматривался к тому, как были одеты мужчины из партера. Он экономил на пище, чтобы один раз в месяц сходить в хороший ресторан и понаблюдать, как правильно вести себя за столом. Он наблюдал, учился, запоминал. Он был как губка, выжимающая из себя прошлое и впитывающая будущее. В течение одного короткого года он многому научился, и в его обновленном сознании Глэдис Симпкинз, его принцесса предстала тем, кем и была на самом деле: обыкновенной девчонкой, даже не отвечавшей его теперешним запросам. Он ушел из магазина тканей и устроился продавцом в аптеку, входившую в разветвленную сеть фармацевтических магазинов. К тому времени ему уже исполнилось шестнадцать лет, но выглядел он гораздо старше. Он прибавил в весе и вытянулся. Женщин привлекали его мужественная валлийская красота и быстрый льстивый язык. Он стал весьма популярен в аптеке. Покупательницы специально ждали, когда он освободится, чтобы заняться ими. Он хорошо одевался и говорил на хорошем правильном языке. Он понимал, что уже достаточно далеко отдалился от Гвента и Кармартена, но все еще был недоволен своим реальным отражением в зеркале. Путь, который он только собирался пройти, был еще впереди. Не прошло и двух лет, как ему предложили занять должность заведующего аптекой. Управляющий сетью районных аптек сказал тогда Рису: – Это только начало, Уильямз. Трудитесь с полной отдачей, и в один прекрасный день под вашим началом уже будет не одна, а с полдюжины аптек. Рис с трудом удержался, чтобы не рассмеяться ему в лицо. Трудно представить, чтобы такая мелочь могла быть вершиной чьих-либо желаний! Школу Рис не бросал. Теперь он изучал торговое дело, маркетинг и коммерческое право. Идти было еще далеко. Созданный им образ располагался на вершине пирамиды, а сам он пока все еще, увы, находился у ее подножия! Шанс подняться выше не преминул подвернуться. Однажды в аптеку заглянул коммивояжер, понаблюдал, как Рис одну за другой уговорил сразу нескольких покупательниц приобрести товары, которые им совсем не были нужны, подошел к нему и сказал: – Парень, ты здесь попусту тратишь свое время. Тебе нужно плавать в озере, а не в пруду. – Что же вы предлагаете? – спросил Рис. – Я поговорю на эту тему с боссом. Две недели спустя Рис уже работал коммивояжером в небольшой фармацевтической фирме. Он был одним из пятидесяти таких же торговцев, но, когда смотрелся в свое особое зеркало, знал, что это не так. Единственным его конкурентом теперь был он сам. Все ближе и ближе подступал он к тому вымышленному образу, который сам себе создал, образу умного, образованного, утонченного, обаятельного человека. Он хотел сделать невозможное, ибо всякому известно, что эти качества не приобретаются – они всасываются с молоком матери. Но Рис делал это невозможное. Он стал тем, кем хотел стать, тем, чей образ сам себе создал. Он колесил по стране, продавая товары фирмы, общался с людьми, внимательно их слушал. В Лондон возвращался переполненный идеями и конкретными практическими предположениями и стал быстро подниматься по служебной лестнице. Спустя три года после прихода в фирму он уже занял пост ее коммерческого директора. Под его умелым руководством фирма начала заметно процветать. А через четыре года в его жизнь ворвался Сэм Рофф. Он первый понял, какая жажда мучит Риса. – У нас много общего с тобой, Рис. Мы хотим завоевать весь мир. Я покажу тебе, как этого добиться. И он выполнил свое обещание. Сэм Рофф был отличным наставником. В течение девяти лет под его руководством Рис стал незаменимым для фирмы человеком. По мере того, как шло время, он получал все более и более ответственные посты, занимаясь реорганизацией подразделений фирмы, улаживая различные производственные конфликты в разных точках земного шара, координируя работу разнообразных структур «Роффа и сыновей», разрабатывая и проводя в жизнь новые идеи. Вскоре Рис был единственным, кроме самого Сэма Роффа, кто досконально знал всю подноготную системы управления фирмой. Он стал реальным претендентом на пост ее президента. Однажды утром, когда Рис и Сэм Рофф возвращались из Каракаса на борту специально оборудованного роскошного «Боинга 707-320», одного из восьми воздушных кораблей, принадлежавших фирме, Сэм Рофф похвалил Риса за мастерски провернутую им выгодную для фирмы сделку с правительством Венесуэлы. – Тебя ждут солидные комиссионные за это дело, Рис. – Мне не нужно никаких комиссионных, Сэм, – проговорил Рис. – Я бы предпочел выкупить у фирмы пакет акций и получить место в Совете директоров. Оба они знали, что он заслужил это. Но Сэм сказал: – Прости, но не в моих силах менять правила. «Рофф и сыновья» – частная фирма. И никто кроме членов семьи не может заседать в Совете или держать пакет акций. Рис, конечно, знал об этом. Не входя в Совет, он, однако, был обязан присутствовать на всех его заседаниях. Сэм Рофф являлся единственным наследником мужского пола. Остальные члены семьи Роффов были женщинами. В Совет директоров входили их мужья: Вальтер Гасснер, женатый на Анне Рофф; Иво Палацци, женатый на Симонетте Рофф; Шарль Мартель, женатый на Элене Рофф. И сэр Алек Николз, Рофф по материнской линии. Итак, Рис был поставлен перед выбором. Он знал, что заслужил место в Совете, что наступит день, когда именно он полностью сосредоточит в своих руках управление фирмой. Однако сейчас этому препятствуют обстоятельства, но обстоятельства, как известно, склонны меняться. И Рис решил остаться, остаться и посмотреть, что из этого получится. Сэм научил его быть терпеливым. И вот теперь Сэм мертв. В офисе снова вспыхнул свет. В дверях стоял Хаджиб Кафир. Кафир был коммерческим директором турецкого филиала «Роффа и сыновей». Небольшого роста, смуглолицый, он гордился своими бриллиантами и своим толстым животом, словно они были его послужными наградами. Сейчас у него был взъерошенный вид наспех одевшегося человека. Значит, все же Софи вытащила его из ночного клуба. – Рис! – пустился в объяснения Кафир. – Дорогой мой, прости, пожалуйста. Откуда мне знать, что ты все еще в Стамбуле. Ты же должен уже лететь в самолете, а у меня тут подвернулось срочное дело… – Сядь, Хаджиб. Слушай внимательно. Необходимо послать четыре шифрограммы по фирменному коду. В четыре разные страны. Доставлены они должны быть лично адресатам в руки нашими собственными посыльными. Я ясно излагаю? – Да, – ответил Кафир, смешавшись, – даже очень ясно. Рис быстро глянул на циферблат тонких золотых часов на руке. – Почта в Нью-Сити уже закрыта. Их надо отправить из Йени Постхане Кад. Через тридцать минут они уже должны быть в пути. Он протянул Кафиру текст шифрограммы. – Кто станет обсуждать то, что тут написано, будет тотчас уволен с работы. Кафир взглянул на текст, и глаза его расширились. – Боже мой! – вздохнул он. – Боже мой! Затем он перевел взгляд на потемневшее лицо Риса. – Как, как это произошло? – Несчастный случай, – сказал Рис. Впервые за все это время Рис позволил своим мыслям обратиться к той, о ком сознательно не позволял себе думать: к Элизабет Рофф, дочери Сэма. Сейчас ей двадцать четыре. Когда Рис впервые увидел ее, она была пятнадцатилетней девушкой, с зубами, стянутыми пластинами, до безумия застенчива, одинока, безобразно толста, замкнута и воинственно-агрессивна. Шли годы, и на глазах Риса она преобразилась, унаследовала красоту своей матери и ум и стойкость духа своего отца. Она очень любила Сэма. Рис понимал, что смерть для нее – это трагедия. Он должен сам рассказать ей об этом. Двумя часами позже Рис Уильямз уже находился над Средиземным морем на борту одного из реактивных самолетов фирмы, взявшего курс на Нью-Йорк. 2. БЕРЛИН. ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 СЕНТЯБРЯ – 10.00 Анна Рофф-Гасснер знала, что не смеет крикнуть еще раз, так как Вальтер вернется и убьет ее. Она забилась в угол спальни, дрожа всем телом и ожидая неминуемой смерти. То, что начиналось, как красивая волшебная сказка, завершилось диким и невыразимым ужасом. Она слишком долго боялась взглянуть правде в глаза: человек, за которого она вышла замуж, был маниакальным убийцей. До встречи с Вальтером Гасснером Анна Рофф никого никогда не любила, включая мать, отца и самое себя. Росла она хрупким, болезненным, склонным к обморокам, ребенком. Она не помнила себя вне больницы, без нянек, вне присмотра докторов, привозимых из различных, порой самых отдаленных стран света. А так как ее отцом был Антон Рофф из «Роффа и сыновей», к постели Анны допускались только специалисты с мировым именем. Но осмотрев ее, проверив анализы и после долгих диспутов разъехавшись по домам, они знали о ее болезни не больше, чем до своего приезда. Никто так и не смог правильно поставить диагноз. Анна не могла посещать школу, как все другие нормальные дети, и со временем она замкнулась в себе, создав свой собственный мирок, полный фантазий и грез наяву. И никому туда не было доступа. Картины жизни она рисовала собственными красками, так как краски реальности были ей неведомы. Когда Анне исполнилось восемнадцать, головокружения и обмороки прекратились сами собой так же внезапно, как и начались. Но они успели оставить мрачный отпечаток в ее жизни. В возрасте, когда многим ее сверстницам уже надевают на пальчики обручальные кольца, а некоторые уже даже выходят замуж, она еще ни разу не целовалась. Она делала вид, что ей на это наплевать. Она убеждала себя, что счастлива в своем уединении от всех и вся. Как только ей, однако, перевалило за двадцать, появилось множество искателей ее руки, так как она была наследницей одной из самых престижных фамилий в мире, и многим хотелось бы прибрать к рукам ее состояние. К ней сватались шведский граф, итальянский поэт и с полдюжины обнищавших князьков из стран третьего мира. Анна им всем отказала. Поздравляя дочь с тридцатилетием, Антон Рофф мысленно заламывал руки: «Видно, умру, так и не увидев внуков». Свое тридцатипятилетие Анна решила провести в Австрии, в горном поселке Китцубель, где и познакомилась с Вальтером Гасснером, который был на тринадцать лет моложе ее. Когда Анна впервые увидела Вальтера, у нее буквально дух захватило. Он летел на лыжах вниз по склону Ханненкама, трассы скоростного спуска, и это было самое прекрасное зрелище, которое Анна когда-либо видела. Она стояла у конца спуска и во все глаза смотрела на него, словно он был воплощением юного бога. Вальтер заметил на себе ее восторженный взгляд. – А вы почему не на лыжах, милая Fraulein? Не доверяя своему голосу, она только отрицательно покачала головой, показывая, что не умеет кататься, а он улыбнулся в ответ и сказал: – Тогда позвольте пригласить вас на ленч. В панике, словно юная школьница, она бросилась бежать прочь от трассы. С этого момента Вальтер Гасснер стал преследовать ее. Анна Рофф была неглупа. Она знала, что некрасива, что ничего, кроме своего имени, она как женщина не в состоянии предложить мужчине. Но знала Анна и то, что за ее невзрачной внешностью скрывается красивая, нежная, юная душа, полная любви, поэзии и музыки. Именно потому, что сама Анна не была красивой, она благоговела перед красотой. Она часто посещала самые известные музеи мира и часами простаивала у знаменитых картин и статуй. И когда впервые увидела Вальтера Гасснера, ей показалось, что на землю сошел живой бог. На второй день после их мимолетной встречи Анна завтракала на террасе гостиницы «Теннергоф», когда к ее столику подсел Вальтер. Он и впрямь был похож на юного бога. Правильный, резко очерченный профиль, тонкие черты лица, нежная кожа, ощущение огромной силы, ровные белые зубы на смуглом от загара лице, белокурые волосы, голубые со стальным отливом глаза. Под тонкой тканью лыжного костюма Анна видела, как играют налитые мускулы его тела. Внутри у нее все похолодело, и от этого ощущения онемела вся нижняя часть тела. Покрытые кератозом ладони она сунула между крепко стиснутыми коленями. – А я искал вас вчера вечером на трассе, – сказал Вальтер. У Анны перехватило дыхание и отнялся язык. – Если вы не умеете кататься на лыжах, я могу вас научить, – он улыбнулся, – бесплатно. Для первых занятий он избрал Хаузберг, склон для начинающих лыжников. Обоим сразу стало ясно, что лыжница из Анны не получится. Она все время теряла равновесие и падала, но упорно старалась научиться стоять на лыжах, так как ей казалось, что, если она этого не добьется, Вальтер станет презирать ее. Однако вместо этого, подхватив ее уже после десятого падения, он мягко сказал: – Вы предназначены для более значительного, чем это. – Чего же именно? – спросила Анна, чувствуя себя жалкой и никчемной. – Я скажу вам сегодня вечером за ужином. Вечером они ужинали вместе и вместе на следующее утро завтракали, потом обедали и снова ужинали вместе. Вальтер забросил всех своих клиентов. Он пропускал занятия, чтобы лишний часок побыть с Анной. Они съездили в поселок, и он сводил ее в казино «Дер Гольден Гриф», они катались с гор на санках, бегали по магазинам, совершали длительные пешие экскурсии и часами сидели на террасе гостиницы и говорили, говорили. Это было волшебное время для Анны. Пять дней спустя после их первой встречи Вальтер взял ее руки в свои и сказал: – Анна, либхен, выходи за меня замуж. И все испортил. Он вырвал ее из волшебной страны и вернул к жестокой действительности, напомнив ей, кем и чем она была. Уродливой, тридцатипятилетней старой девой, лакомым кусочком для охотников за приданым. Она попыталась вырвать руки, но Вальтер ее удержал. – Мы любим друг друга, Анна. От этого никуда не убежишь. Она слушала эту ложь и, затаив дыхание, внимала его словам: «Я никого никогда не любил» – и сама потворствовала обману, так как отчаянно хотела ему верить. Она пригласила его к себе в комнату, и они долго там сидели и разговаривали, а когда Вальтер рассказал Анне историю своей жизни, она вдруг ему поверила, подумав: «Да ведь это история моей собственной жизни». Как и ей, ему некого было любить. С самого рождения он, как и она, оказался отчужденным от общества – он, потому что родился внебрачным, она, потому что родилась хилой и болезненной. Как и она, Вальтер испытывал острую нужду кого-нибудь полюбить. Он воспитывался в сиротском приюте, и когда ему исполнилось тринадцать лет и стало очевидно, что он до безумия красив, женская половина населения приюта начала использовать его как инструмент для наслаждения, затаскивая его к себе в постель и обучая разным способам удовлетворять их похоть. В награду мальчик получал хорошую пищу, лучшие куски мяса и сладости. У него было все, кроме любви. Когда Вальтер, достигнув совершеннолетия, сбежал из приюта, то оказалось, что мир вне его стен ничуть не лучше. Женщин и здесь привлекала только его внешность, он был для них своего рода игрушкой, но дальше этого дело не шло. Они дарили ему деньги, драгоценности, красивую одежду, но никогда себя. Вальтер был ее doppelganger, ее родственной душой. Их обручение, состоявшееся в ратуше, прошло тихо и незаметно. Анна думала, что ее отец чрезвычайно обрадуется этому событию. Он же был вне себя от гнева. – Идиотка! – топал он ногами. – Взять и выйти замуж за альфонса! Я проверил, всю жизнь он жил за счет женщин, но ни одна дура не догадалась выйти за него замуж. – Прекрати! – кричала она. – Ты не знаешь его! Но Антон Рофф прекрасно знал, что представлял собой Вальтер Гасснер. Он пригласил новоиспеченного зятя в свой кабинет. Вальтер с удовольствием оглядел отделанные черным деревом стены и висевшие на них старинные картины. – Мне нравится этот кабинет, – заявил он. – Не сомневаюсь, что здесь лучше, чем в приюте. Вальтер быстро взглянул на Антона Роффа. Глаза его сразу стали настороженными. – Простите, не понял? – Опустим формальности, – сказал Антон. – Вы промахнулись. У моей дочери нет денег. Серые глаза Вальтера стали ледяными. – Не пойму, что вы пытаетесь мне сказать? – Я не пытаюсь, я говорю: вы ничего не получите от Анны, так как у нее ничего нет. Если бы вы более тщательно прорабатывали домашние заготовки, то предварительно выяснили бы, что «Рофф и сыновья» закрытая корпорация. Это означает, что акции ее не подлежат продаже. Мы не бедны, это правда. Но выдоить из нас состояние не удастся. Он пошарил в карманах, вынул конверт и небрежно бросил на стол. – Это возместит ваши убытки. Не позже шести вечера вы должны покинуть Берлин. И я желаю, чтобы вы никогда больше не напоминали о себе Анне. – А вам не приходило в голову, что я женился на Анне потому, что люблю ее? – спокойно сказал Вальтер. – Нет, – холодно ответил Антон. – А вам когда это пришло в голову? Несколько мгновений Вальтер молча смотрел на него. – Посмотрим, во сколько же я оценен. Он разорвал конверт и пересчитал деньги, затем вновь посмотрел на Антона Роффа. – Моя цена выше, чем двадцать тысяч марок. – Большего вы не получите. И считайте, что вам повезло. – Несомненно, – сказал Вальтер. – Если хотите правду, я действительно считаю, что мне повезло. Спасибо. Демонстративно положив деньги в карман, он повернулся и пошел к двери. Антон Рофф облегченно вздохнул. Он испытывал одновременно и чувство вины, и чувство отвращения от того, что вынужден был сделать, но внутренний голос говорил ему, что иного решения быть не могло. Она будет страдать из-за того, что муж бросил ее, но хорошо, что это произошло сейчас, а не потом. Он позаботится, чтобы она познакомилась с людьми более подходящими ей по возрасту и по положению в обществе, которые, если и не будут ее любить, по крайней мере, будут ее уважать и которых в какой-то степени будет интересовать она сама, а не ее миллионы. Их не надо будет покупать за двадцать тысяч марок. Когда Антон Рофф прибыл домой, Анна со слезами на глазах выбежала ему навстречу. Он нежно обнял ее и сказал: – Анна, либхен, все будет хорошо. Ты забудешь его… И взглянул поверх ее плеча: в дверях стоял Вальтер Гасснер. Анна в это время, подняв вверх палец, сказала: – Посмотри, что купил мне Вальтер. Правда, красивое кольцо? Оно стоит двадцать тысяч марок! И родителям Анны волей-неволей пришлось смириться. В качестве свадебного подарка они купил им дом в Ванзее, обставленный старинной французской мебелью, удобными диванами, мягкими креслами, с огромным письменным столом в библиотеке, сплошь уставленной шкафами, снизу доверху заполненными книгами. Верхний этаж украшала изысканная старинная шведская и датская мебель восемнадцатого века. – Это уже слишком, – сказал Вальтер Анне. – Мне от них ничего не надо. Я бы сам хотел покупать тебе красивые и дорогие вещи, либхен. – И смущенно, по-мальчишески, улыбнувшись, добавил: – Но у меня нет денег. – Они у тебя есть, – ответила Анна. – Все, что здесь находится, – твое. Вальтер лукаво улыбнулся и сказал: – Мое ли? Анна сама (Вальтеру так не хотелось обсуждать их финансовые дела!) ввела его в курс дела, объяснив свое финансовое положение. Она располагала собственным кредитным фондом, обеспечивавшим ей вполне безбедное существование. Но основное ее состояние находилось в пакете акций фирмы «Рофф и сыновья». Продать акции она могла только с разрешения Совета директоров, решение же должно быть единогласным. Когда Анна назвала сумму, в которую оценивались акции, Вальтер не поверил своим ушам. – И ты не имеешь права продать свой пай? – Да. Сэм ни за что на это не согласится. А у него контрольный пакет. Но придет день… Вальтер выразил желание войти в семейное дело. Антон был против. – Какую пользу может принести фирме вшивый лыжник? – риторически восклицал он. Но в конце концов он уступил настойчивым просьбам дочери, и Вальтер получил скромное место в управлении фирмы. И, блестяще там проявив себя, он стал быстро подниматься по служебной лестнице. Когда два года спустя отец Анны умер, Вальтер Гасснер был введен в состав Совета. Анна гордилась им. Он был идеальным мужем и трепетным любовником. Приносил ей цветы, делал маленькие трогательные подарки, старался проводить с ней все свободное время. Счастью Анны не было границ. «Ach, danke, liebar Gott!», – мысленно возносила она хвалу Богу. Анна научилась готовить, чтобы мой милый Вальтер мог есть любимые блюда: choucroute, огромные порции густо приправленного маслом картофельного пюре, подаваемого к столу с хрустящей на зубах кислой капустой в сопровождении необъятной свиной отбивной, сосиски и нюрбергской колбаски. Она готовила свиное филе, сваренное в пиве и густо приправленное специями, и подавала его к столу с печеным яблоком, очищенным от кожуры, в вырезанной середине которого красовались airelles, маленькие красные ягодки. – Ты лучший повар в мире, либхен, – говорил Вальтер, и Анна рдела от похвалы. На третий год их жизни Анна забеременела. В течение восьми месяцев беременности не стихали боли в теле, но она стоически их выдерживала. Ее беспокоило другое. Началось это в тот день, когда после ленча она, оставшись одна, в каком-то радостном полузабытьи села вязать Вальтеру свитер, как вдруг услышала его голос: – Боже мой, Анна, что ты тут сидишь в темноте? За окнами стояла сплошная темень, она перевела взгляд на свитер и увидела, что даже и не начинала его вязать. Почему же так быстро стемнело? Неужели ей все померещилось? После этого случая были и другие, подобные ему, и Анна начала думать, что эти незаметные провалы в ничто какое-то знамение, предвестие скорой смерти. Она не боялась умереть, но мысль, что Вальтер останется один, без ее участия и помощи, терзала и мучила ее. За четыре недели до родов с Анной случился один из таких припадков, она потеряла сознание, оступилась и скатилась вниз по ступенькам лестницы. Очнулась она в больнице. На краю кровати сидел Вальтер и держал ее за руку. – Ну и напугала же ты меня, либхен. Ее первой панической мыслью было: «Ребенок! Я его не чувствую!» Она ощупала свой живот. Он был плоским. – Где мой ребенок? Вальтер наклонился и обнял ее. – У вас двойня, миссис Гасснер, – сказал откуда-то голос доктора. Анна со слезами на глазах повернула счастливое лицо к Вальтеру. – Мальчик и девочка, либхен. Счастье переполнило ее. Она почувствовала непреодолимое желание тотчас увидеть своих крошек, потрогать, подержать их в своих руках. – Сейчас об этом и речи быть не может, – сказал доктор, – поправитесь, тогда другое дело. Все убеждали Анну, что с каждым днем ей становится все лучше и лучше, но страх не покидал ее. Что-то происходило с ней такое, чего она не могла понять. Не успевал приехать Вальтер и взять ее за руку, как уже начинал прощаться. Она, с удивлением глядя на него, говорила: – Но ведь ты только что пришел… Взгляд ее падал на часы, и, к своему ужасу, она видела, что он уже сидит у нее около двух, а то и трех часов. Она понятия не имела, как и когда они успели пролететь. Смутно она помнила, что к ней среди ночи приносили детей, но ужасно хотелось спать, и видение было неясным, расплывчатым. Приносили ли? Спросить у кого-либо она постеснялась. Бог с ними! Когда Вальтер заберет ее домой, никто уже не разлучит ее с детьми. Наконец счастливый день настал. Врачи настояли, чтобы она не вставала с кресла-каталки, хотя Анна и убеждала их, что в состоянии идти сама. На самом деле она была очень слаба, но настолько возбуждена скорым свиданием со своими крошками, что ей все было нипочем. Вальтер, вкатив Анну в дом, поднял ее с кресла на руки и хотел подняться с ней в спальню. – Нет! – воскликнула она, – неси меня в детскую. – Тебе необходимо отдохнуть, дорогая. Ты слишком слаба… Она, недослушав его увещаний, выскользнула из его рук и побежала в детскую комнату. Ставни были закрыты и потребовалось некоторое время, чтобы глаза Анны привыкли к полумраку. От возбуждения кружилась голова. Она боялась упасть в обморок. Подошедший сзади Вальтер что-то говорил ей, что-то пытался объяснить, но она не слушала его. Потому что в комнате были они. Каждый лежал в своей кроватке и мирно посапывал во сне. Анна на цыпочках приблизилась к малюткам, стараясь не разбудить, глядя на них во все глаза. Более красивых детей она никогда не видела. Даже сейчас было ясно, что мальчик – вылитый Вальтер, его черты, его пышные белые волосы. Девочка же была как куколка, светленькая, с льняными волосиками, маленьким, немного вытянутым книзу личиком. Анна повернулась к Вальтеру и дрогнувшим голосом сказала: – Они такие красивые. Я… я так счастлива. – Пойдем, Анна, – прошептал Вальтер. Он обнял ее и крепко прижал к себе, и она почувствовала его ненасытный голод, и в ней откликнулось ответное желание. Они ведь так долго не были вместе. Вальтер прав. Дети подождут, их время еще впереди. Мальчика они назвали Питером, а девочку Бергиттой. Это были два маленьких чуда, сотворенных ею и Вальтером, и Анна часами просиживала в детской, играя и разговаривая с ними. И хотя они не понимали слов матери, она знала, что они чувствовали ее любовь. Иногда, заигравшись, она поворачивала голову к двери, и там стоял Вальтер, уже вернувшийся с работы, и Анна с удивлением отмечала, как быстро и незаметно пробежал день. – Иди к нам, – говорила она. – У нас интересная игра. – Обед готов? – спрашивал Вальтер. И она внезапно чувствовала себя виноватой перед ним. Она давала себе слово уделять Вальтеру больше внимания, но на следующий день все повторялось снова. Близнецы, как магнит, неотразимо тянули ее к себе. Анна все еще очень сильно любила Вальтера и, пытаясь как-то ослабить чувство вины, убеждала себя, что в какой-то мере дети были ведь и его частью. Ночами, едва Вальтер засыпал, Анна выскальзывала из постели и прокрадывалась в детскую, садилась и неотрывно смотрела на спящих детей. Едва брезжили первые лучи рассвета, она быстро возвращалась в постель до того, как успевал проснуться Вальтер. Однажды ночью в детской неожиданно появился Вальтер, застав ее врасплох. – Какого черта ты здесь торчишь? – Я хотела… я просто… – Марш в постель! Таким тоном он никогда с ней не разговаривал. За завтраком Вальтер сказал: – Думаю, мы оба заслужили отдых. Нам необходимо поехать куда-нибудь развеяться. – Но, Вальтер, дети еще слишком малы, чтобы путешествовать. – Я говорю о нас с тобой. Она отрицательно покачала головой. – Я не смогу оставить их одних. Он взял ее руку в свои и сказал: – Забудь о детях. – Забыть о детях? – голос ее дрогнул. – Анна, – с мольбой взглянув в ее глаза, сказал Вальтер, – помнишь: как нам было хорошо до того, как ты забеременела? Как здорово мы развлекались? Как чудесно нам было вдвоем, только ты да я, и никого, кто бы мог нам помешать? Вот тогда она поняла: Вальтер ревновал ее к детям. Быстро летели недели и месяцы. Вальтер все более сторонился детей. На дни рождения Анна покупала им чудесные подарки. Вальтер в эти дни старался вообще не бывать дома, подолгу засиживаясь на работе. Анна больше не желала сама себя обманывать. Дети – и в этом она уже не сомневалась – Вальтера вообще не интересовали. Анна винила во всем себя, так как, видимо, слишком  Ð¸Ð½Ñ‚ÐµÑ€ÐµÑÐ¾Ð²Ð°Ð»Ð°ÑÑŒ ими. Буквально была одержима  Ð¸Ð¼Ð¸, как выразился Вальтер. Он же посоветовал ей по этому поводу обратиться к врачу, и она, чтобы не обидеть его, согласилась. Но доктор ей не понравился. Едва он открыл рот, как Анна перестала его слушать и очнулась, только когда он сказал: – Наше время истекло, миссис Гасснер. Надеюсь увидеть вас на следующей неделе? – Несомненно. Больше она там не появилась. Сердцем, однако, Анна чувствовала, что часть вины несомненно ложится и на Вальтера. Ее ошибка состояла в том, что она чрезмерно любила своих детей, его же – в том, что он их вообще не любил. В присутствии Вальтера она теперь избегала даже упоминать о детях, но едва могла дождаться момента, когда он уйдет на работу, чтобы тотчас поспешить в детскую к своим крошкам. Они уже отпраздновали свой третий день рождения, и Анна ясно представляла, какими они станут, когда вырастут. Питер был крупным и сильным мальчиком, атлетического сложения, точь-в-точь как его отец. Анна, держа его на коленях, тихонько мурлыкала: – Ах, Питер, сколько же слез прольют из-за тебя бедные фройляйн. Будь с ними поласковей, сыночек. А Питер только улыбался и ласкался к ней. И тогда Анна брала на руки Бергитту. Золотоволосая, с нежной кожей, Бергитта хорошела с каждым днем. В ее наружности, однако, не было ничего от Анны и Вальтера. Питер унаследовал характер и темперамент отца, и частенько Анне приходилось легонько шлепать его за непослушание, Бергитта же была ангелом во плоти. Когда Вальтера не было дома, Анна ставила им различные пластинки или читала вслух. Больше всего они любили слушать «101 Marchen». Им очень нравились сказки о великанах-людоедах, домовых и ведьмах, и они готовы были слушать их без конца. Укладывая детей спать, она часто пела им колыбельную: Schlaf, Kindlein, schlaf,   Der Vater hut't die Schaf…   Всей душой Анна надеялась, что время изменит отношение Вальтера к детям, и ночами молилась об этом. И время действительно изменило его отношение к ним, сделав его еще более злым. Он стал просто ненавидеть малышей. Вначале Анна убеждала себя, что Вальтер хочет, чтобы она принадлежала только ему, что он не желает делить ее ни с кем. Но со временем она поняла, что о любви к ней и речи быть не могло. Скорей дело было в ненависти к ней. Отец оказался прав. Вальтер женился на ней ради денег. Но на пути к ним встали дети. Ему необходимо было от них избавиться во что бы то ни стало. Все чаще и чаще стал он убеждать Анну продать свою долю акций. – Сэм не имеет права мешать нам! Возьми деньги и махнем отсюда. Ты и я, больше нам никто не нужен. Она молча смотрела на него. – А дети? Глаза его лихорадочно блестели. – При чем здесь дети? Разговор о нас с тобой. Нам необходимо избавиться от них. Мы должны это сделать ради самих себя. Вот тогда она в полной мере осознала, что он сумасшедший. И ужаснулась. Вальтер к этому времени уволил всю домашнюю прислугу за исключением уборщицы, приходившей к ним прибирать один раз в неделю. Анна и дети остались одни в доме, полностью в его власти. Его необходимо было изолировать от семьи. Вылечить его уже, видимо, было невозможно. В пятнадцатом веке сумасшедших обычно собирали вместе и сажали в своеобразный плавучий дом, Narrenschiffe, корабль дураков, но в наше время у современной медицины не могло не быть средств как-нибудь все же помочь Вальтеру. И вот в этот сентябрьский день Анна, съежившись, сидела на полу своей спальни, в которой Вальтер запер ее, и ждала его возвращения. Она знала, что ей делать. Ради него, ради себя и ради своих детей. Пошатываясь, она встала и направилась к телефону. Помедлив, решительно подняла трубку и стала набирать 110, номер экстренного вызова полиции. В ушах зазвучал незнакомый голос: – Hallo. Hier ist der Polizei. Kann ich Ihnen helfen? – Ja, bitte! – голос ее дрожал. – Ich… Рука, вдруг неожиданно появившаяся из ниоткуда, вырвала у нее трубку и с силой бросила на рычаг. Анна в ужасе отпрянула. – Пожалуйста, – отступая захныкала она, – не бей меня. Вальтер с горящими, бешеными глазами медленно надвигался на нее и вкрадчиво тихо, так, что она едва различала слова, говорил: – Либхен, я и пальцем не трону тебя. Я люблю тебя, ты же знаешь! Он прикоснулся к ней, и от его прикосновения кожа у нее пошла мурашками. – Никакой полиции нам ведь не надо, правда? Она утвердительно кивнула, не смея от ужаса раскрыть рта. – Во всем виноваты дети, Анна. Мы избавимся от них. Я… Внизу зазвенел дверной колокольчик. Вальтер застыл на месте. Звонок повторился. – Жди меня здесь, – приказал он. – Пойду узнаю, в чем дело. Боясь шевельнуться, она молча смотрела, как он вышел из комнаты, как с силой захлопнул за собой дверь, слышала, как с наружной стороны щелкнул замок. В ушах назойливо звучало: «Жди меня здесь»! Вальтер Гасснер сбежал вниз, подошел к входной двери и открыл ее. На пороге стоял человек в серой униформе посыльного. В руках он держал большой конверт. – Я обязан передать это лично в руки господину и госпоже Гасснер. – Давайте, – сказал Вальтер. – Я – Вальтер Гасснер. Он закрыл дверь, посмотрел на конверт, затем вскрыл его. Медленно прочитал содержащееся в нем сообщение: С ГЛУБОКИМ ПРИСКОРБИЕМ СООБЩАЕМ, ЧТО СЭМ РОФФ ПОГИБ ПРИ ВОСХОЖДЕНИИ. ПРОСИМ ПРИБЫТЬ В ЦЮРИХ В ПЯТНИЦУ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ ДНЯ ДЛЯ ЭКСТРЕННОГО СОВЕЩАНИЯ СОВЕТА ДИРЕКТОРОВ. Внизу стояла подпись: «Рис Уильямз». 3. РИМ. ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 СЕНТЯБРЯ – 18.00 Иво Палацци стоял посреди спальни с залитым кровью лицом. – Mamma mia! Mi hai rovinato! – Губить тебя, паршивый figlio di putana? Да это только маленький задаток, – кричала ему в лицо Донателла. Разговор этот происходил в огромной спальне их квартиры на виа Монтеминайо; они стояли друг против друга нагишом. Более чувственной и более пьянящей плоти, чем тело Донателлы, Иво Палацци никогда не видел, и даже сейчас, когда кровь сочилась с его оцарапанного Донателлой лица, он почувствовал, как у него привычно-сладостно заныло между ногами. Dio, она воистину была красавицей! Целомудрие и порочность, непостижимо сочетавшиеся в ней, сводили его с ума. У нее было лицо пантеры, широкоскуло, с косо посаженными глазами, полные, алые губы, целовавшие его, сосавшие его и… нет, лучше сейчас об этом не думать. Он схватил со стула какую-то белую материю, чтобы вытереть кровь с лица, и слишком поздно сообразил, что это его рубашка. Донателла стояла прямо в центре их огромной двуспальной кровати и во все горло орала: – Так тебе и надо, паршивец! Подыхай от потери крови, потаскун вонючий! В сотый раз уже Иво Палацци задавал себе вопрос, как он мог оказаться в таком дурацком положении. Он считал себя самым счастливым человеком на земле, и все его друзья в один голос соглашались с ним. Друзья? Все!  ÐŸÐ¾Ñ‚ому что у Иво не было врагов. До женитьбы он был бесшабашным римлянином, беспутным малым, беззаботным прожигателем жизни, доном Джиованни, которому завидовала половина мужского населения Италии. Вся его философия укладывалась в одну фразу: «Fast onore con una donna!» – «Стяжай себе честь женщиной!» Этим он и занимался большую часть времени. Он был истинным романтиком. Без счета влюблялся, и каждую новую любовь использовал как таран, чтобы избавиться от прежней. Иво обожал женщин, все они были прекрасны, от низкопробной putane, занимавшейся древней профессией на виа Аппиа, до ультрасовременных манекенщиц, горделиво вышагивающих по виа Кондотти. Единственными, на кого Иво не обращал внимания, были американки. Его коробила их независимость. Да и что можно ждать от нации, язык которой был столь неромантичным, что имя Джузеппе Верди они переводили как Джо Зеленый? У Иво всегда водилось с дюжину девиц в различной степени готовности. Стадий готовности было пять. В первой стадии находились девушки, с которыми он только что познакомился. Он одаривал их ежедневными звонками по телефону, цветами и тонкими томиками эротической поэзии. Во второй стадии они получали скромные подношения в виде шарфиков и фарфоровых коробочек, наполненных шоколадками. В третьей стадии он им дарил драгоценности и одежду и приглашал на обед в «Эли Тулу» или в «Таверну Флавиа». В четвертой стадии они попадали к нему в постель и наслаждались его непревзойденным искусством любовника. К свиданию Иво подходил творчески. Его изысканно отделанная квартира на виа Маргутта наполнялась цветами, garofani или papaveri, музыкальное сопровождение: классика, опера или рок – зависело от вкуса той или иной избранницы. Иво был великолепным поваром, и щедевром его кулинарного искусства был pollo alla cacciatora, цыпленок по-охотничьи. После обеда бутылка охлажденного шампанского подавалась прямо в постель… О, Иво обожал четвертую стадию! Но самой деликатной была пятая стадия. Она состояла из душещипательной прощальной речи, дорогого подарка и полного слез и стенаний arrivederci. Все это теперь уже позади. А в настоящем Иво Палацци бросил быстрый взгляд на свое кровоточащее, сплошь расцарапанное лицо в зеркале над кроватью и ужаснулся. Такое впечатление, будто на него набросилась взбесившаяся сенокосилка. – Смотри, что ты наделала! – завопил он. – Cara, я знаю, ты этого не хотела. Он придвинулся ближе к кровати и попытался обнять Донателлу. Ее мягкие руки обвились вокруг него, и, когда он стал прижимать ее к себе, она, как дикая кошка, яростно вонзила ему в спину свои длинные ногти. Иво заорал от боли. – Ори! – крикнула Донателла. – Будь у меня нож, я бы отрезала твой cazzo и воткнула бы его тебе в глотку! – Ради бога, тише, – умолял ее Иво. – Дети же рядом! – Ну и пусть! – не унималась она. – Пора им знать, каков подонок их любимый папочка… Он шагнул к ней. – Carissima… – Не прикасайся ко мне! Я скорее отдамся первому встречному пьяному сифилитику, чем позволю тебе прикасаться к себе. Иво выпрямился, задетый за живое. – И это говорит мать моих детей! – А что ты хочешь, чтобы я тебе говорила? Как еще мне говорить с таким подонком, как ты? – голос Донателлы перешел на визг. – Хочешь иначе, дай мне то, что я хочу!  Иво с опаской посмотрел на дверь. – Carissima – не могу. У меня его нет! – Так достань его! – крикнула она. – Ты же клялся, что достанешь! С ней опять началась истерика, и Иво решил, что самое лучшее – это поскорей убраться отсюда, пока соседи снова не вызвали карабинеров. – Чтобы достать миллион долларов, нужно время, – мягко сказал он. – Я постараюсь. Я достану тебе миллион. Он быстро стал натягивать трусы, брюки, носки и ботинки, а Донателла в это время как фурия носилась по комнате, и в воздухе реяли ее прекрасные упругие груди. «Боже мой, что за женщина! Я же с ума схожу по ней!» – подумал про себя Иво. Он схватил свою окровавленную рубашку. Придется надевать как есть. Натягивая рубаху, он чувствовал спиной и грудью ее липкую прохладу. Последний раз взглянул на себя в зеркало. Из царапин, оставленных ногтями Донателлы на его лице, кое-где еще сочилась кровь. – Carissima, – взмолился Иво, – как я теперь смогу все это объяснить жене? Женой Иво Палацци была Симонетта Рофф, наследница итальянской ветви семьи Роффов. Он познакомился с ней, когда архитектор был послан своей фирмой руководить работами по перестройке части виллы Роффов в Порто Эрколе. С того самого момента, когда взгляд Симонетты упал на Иво, дни его холостяцкого существования были сочтены. С ней Иво добрался до четвертой стадии в первую же ночь, а немного времени спустя оказался уже ее мужем. Симонетте нельзя было отказать ни в красоте, ни в решимости. Она знала, чего хотела: а хотела она Иво Палацци. И не успел Иво и глазом моргнуть, как из беспечного холостяка он превратился в мужа молодой и красивой наследницы. Он забросил свои архитектурные устремления и стал работать на «Роффа и сыновей», получив великолепный офис в Эуре, той части Рима, строительство которой с помпой началось при бесславно почившем в бозе злосчастном дуче. В фирме Иво с самого начала сопутствовал успех. Он был умен, талантлив, схватывал все на лету, и все души в нем не чаяли. Иво нельзя было не любить. Всегда улыбчив, вежлив, обаятелен. Друзья завидовали его веселому нраву и удивлялись, как это ему удавалось. Ответ был до простого банален. Иво умел скрывать темные стороны своей души. В действительности же он был чрезмерно эмоционален, подвержен быстро подходящим вспышкам лютой ненависти, способным в этот миг убить человека. Совместная жизнь с Симонеттой оказалась необременительной. Сначала он боялся, что женитьба свяжет его по рукам и ногам, но страхи оказались напрасными. Он просто стал осторожен в выборе подружек, несколько сократив их количество, и все вернулось на круги своя. Отец Симонетты купил им в двадцати пяти километрах к северу от Рима в предместье Олгиата прекрасный дом в частное владение, охраняемый огромными, вечно закрытыми воротами и стражами в униформах. Симонетта была прекрасной женой. Она любила Иво и обращалась с ним, как с королем, что он считал вполне нормальным. Если, однако, Симонетта ревновала, то превращалась в фурию. Однажды она заподозрила Иво в том, что он поехал в Бразилию с одной из клиенток фирмы. Он в праведном гневе отрицал это. По завершении ссоры в доме не осталось ни одной целой вещи, причем большинство из них было поломано о голову Иво. Вконец осатаневшая Симонетта бросилась на Иво с кухонным ножом, и, чтобы отобрать его, Иво пришлось применить силу. В пылу схватки они упали на пол, и, когда Иво наконец удалось сорвать с нее одежду, он постарался сделать все возможное, чтобы она забыла свой гнев. Но после этого случая Иво стал более осторожным. Он сообщил клиентке, что не сможет теперь сопровождать ее в поездках, и постарался, чтобы этот эпизод был окончательно забыт. Он знал, что в жизни ему ужасно повезло. Симонетта была молода, красива, умна и богата. Им нравились одни и те же вещи и одни и те же люди. Их брак был образцовым, и Иво часто задавал себе вопрос, переводя одну подружку из второй стадии в третью, а другую из четвертой стадии в пятую, что заставляет его изменять жене? И неизменно, философски пожимал плечами, сам себе отвечал: «Кто-то же должен делать этих женщин счастливыми!» На третьем году женитьбы во время командировки на Сицилию Иво познакомился с Донателлой Сполини. Их встреча более походила на взрыв, словно столкнулись две пролетавшие друг мимо друга планеты. Там, где Симонетта была хрупкой и женственно-юной, словно статуэтка, вышедшая из-под резца Манзу, Донателла своей чувственной полнотелостью вызывала в памяти образцы женщин, сошедших с полотен Рубенса. Она была изумительно красива, и ее зеленые, полные тлеющей страсти, глаза мгновенно испепелили Иво. Уже через час после их первой встречи они оказались в постели, и Иво, всегда гордившийся своим мастерством непревзойденного любовника, обнаружил себя несостоявшимся школяром в любви по сравнению с Донателлой. Она заставила его подниматься до таких высот, которых он никогда и ни с кем не достигал, а тело ее творило такие вещи, о которых он и мечтать не смел. Она была рогом изобилия удовольствий, и Иво, лежа в постели с закрытыми глазами и сгорая от немыслимого блаженства, понимал, что если упустит Донателлу, то никогда себе этого не простит. И Донателла стала его любовницей. Она поставила ему единственное условие – он должен избавиться от всех других женщин, кроме жены. Иво с радостью согласился. Это было восемь лет тому назад, и с тех пор Иво ни разу не изменял ни своей жене, ни своей любовнице. Необходимость удовлетворять сразу двух ненасытных женщин могла бы истощить любого мужчину, но не Иво. Дело обстояло как раз наоборот. Когда он спал с Симонеттой, то думал о пышнотелой Донателле и зажигался страстью от одного только прикосновения к жене. Когда же он ложился в постель с Донателлой, то в памяти его возникала юная прелестная грудь Симонетты и ее крохотная culo, и тогда его страсти уже не было предела. С кем бы из них обеих он бы не спал, ему казалось, что он изменяет другой. И это многократно увеличивало его удовольствие. Иво купил Донателле роскошную квартиру на виа Монтеминайо и старался бывать там, как только выдавалась свободная минутка. Он организовал себе неожиданные командировки и, вместо того, чтобы отправиться по месту назначения, оказывался в постели Донателлы. Он заезжал к ней перед работой и отдыхал у нее после обеда. Однажды Иво отправился на «Квин Элизабет-2» в Нью-Йорк с Симонеттой и захватил с собой Донателлу, купив ей каюту палубой ниже. Это были самые трудные и самые счастливые пять дней в его жизни. В тот вечер, когда Симонетта сообщила, что беременна, счастью Иво не было границ. Неделю спустя Донателла объявила ему, что и она беременна и он захлебнулся от счастья. «За что? – в который раз уже спрашивал он себя, – боги так милостивы ко мне?» Полный смирения, он чувствовал, что не заслужил такого благоволения. В положенный срок Симонетта родила девочку, а неделю спустя Донателла родила мальчика. Что еще может желать мужчина? Но богам было угодно продолжение. Некоторое время спустя Донателла снова забеременела, а через неделю после этого забеременела Симонетта. Через девять месяцев Донателла преподнесла Иво еще одного мальчика, а Симонетта еще одну девочку. Прошло еще четыре месяца, и обе женщины опять забеременели и на этот раз решили рожать в один и тот же день. Иво заметался между «Сальватор Мунди», где лежала Симонетта, и клиникой «Санта Кьера», куда он устроил Донателлу. Носясь из одного родильного дома в другой на своем «раккордо ануларе», он посылал воздушные поцелуи девушкам, сидевшим по обе стороны дороги под розовыми зонтиками в ожидании клиентов. Иво не видел их лиц, так как ехал очень быстро, но он их всех любил и всем желал удачи. Донателла родила еще одного мальчика, Симонетта еще одну девочку. Иногда Иво хотелось, чтобы все было наоборот. По иронии судьбы жена рожала ему дочек, а любовница – сыновей, а ему бы хотелось, чтобы его имя наследовали сыновья. И все же он был счастлив. Любовь по совместительству позволила ему обрести сразу шестерых детей: троих дома и троих вне его. Он обожал их всех, был им чудесным отцом, помня все их дни рождения и именины, никогда не путая их имена. Девочек звали соответственно: Изабелла, Бенедетта и Камилла. Мальчиков – Франческо, Карло, Лука. По мере того, как подрастали дети, жизнь Иво осложнялась. С женой и любовницей, к шестерым дням рождения и именинам, добавлялось еще четыре. Приходилось дублировать еще и все праздничные дни. Он позаботился о том, чтобы дети посещали разные школы. Девочек определили в школу при французском монастыре Св. Доминика на виа Кассиа, а мальчиков – в Массимо, школу иезуитов в Эуре. Иво встретился со всеми их учителями и всех их очаровал. Он помогал детям готовить домашние задания, играл с ними, чинил их поломанные игрушки. Надо было обладать огромной изобретательностью, чтобы с успехом управляться с двумя семьями, но Иво это удавалось. Он был воистину образцовым отцом, мужем и любовником. На Рождество он бывал дома с Симонеттой, Изабеллой, Бенедеттой и Камиллой. В день Befana, шестого января, Иво, одетый, как Befana, ведьма, дарил Франческо, Карло и Луке подарки и carbone, черные леденцы, которые мальчики обожали. Жена и любовница Иво были красавицами, дети умны и прелестны, и он всеми ими по праву гордился. Жизнь была прекрасной. Но наступил день, когда боги плюнули ему в лицо. Как это часто бывает, беда разразилась внезапно. В то утро, переспав с Симонеттой перед завтраком, он отправился на работу, где провернул очень выгодное дельце. В час сказал своему секретарю (Симонетта настояла, чтобы секретарем был мужчина), что всю вторую половину дня будет на заседании. Улыбаясь в предчувствии ждавших его удовольствий, Иво объехал строительные заграждения на улице Лунго Тевере, где в течение последних семнадцати лет строилось метро, пересек мост в Корсо Франсиа и тридцать минут спустя въехал в гараж на виа Монтеминайо. Едва открыв дверь квартиры, Иво понял, что случилось нечто ужасное. Франческо, Карло и Лука, громко плача, жались к Донателле, и когда Иво направился к ней, то прочел на ее лице такую ненависть к себе, что подумал, не ошибся ли он дверью, попав в другую квартиру. – Stronzo! – пронзительно закричала она ему. Иво в смятении оглянулся. – Carissima, дети, что случилось? В чем я виноват? Донателла встала. – Вот что случилось! Она швырнула ему в лицо журнал «Oggi». – На, смотри! Еще ничего не понимая, Иво нагнулся и поднял с пола журнал. С обложки на него смотрел он сам, Симонетта и их дочки. Внизу под фотографией стояла подпись: padre di Famiglia, отец семейства. Dio! Как же он мог забыть об этом! Несколько месяцев тому назад журнал заручился его согласием напечатать о нем статью, и он по глупости согласился. Но Иво и предположить тогда не мог, что его выделят столь особо. Он взглянул на свою рыдающую любовницу, на жавшихся к ней детей и сказал: – Я могу все объяснить… – Им уже все объяснили их школьные товарищи, – завизжала Донателла. – Дети прибежали домой все в слезах, так как в школе их обозвали бастардами, прижитыми! – Cara, я… – Домовладелец и соседи смотрят на нас волками и шарахаются, как от прокаженных. Нам стыдно выходить на улицу. Мы должны немедленно уехать отсюда. Иво потрясенно взглянул на нее. – О чем ты говоришь? – Я уезжаю из Рима и забираю с собой детей. – Но это и мои дети, – поднял голос Иво. – Ты не смеешь этого делать! – Попытаешься помешать, убью! Это был какой-то кошмар. Он смотрел на своих троих сыновей и на любимую женщину, заливавшихся слезами, и думал: «За что же я так наказан?» Но Донателла вывела его из раздумий. – Прежде чем я уеду, – заявила она, – я хотела бы получить миллион долларов. Наличными. Это было настолько нелепо, что Иво рассмеялся. – Миллион дол… – Или миллион долларов, или я звоню твоей жене. Это случилось шесть месяцев тому назад. Донателла не привела свою угрозу в исполнение – пока не привела, – но Иво знал, что она способна на все. Она не отставала от него, ежедневно звонила ему на работу, требуя: – Мне плевать, как ты это сделаешь, но мне нужны деньги. И побыстрее. У Иво был единственный путь приобрести эту огромную сумму: он должен был получить право распоряжаться своей долей акций в «Рофф и сыновьях». Но сделать это мешал Сэм Рофф. Выступавший против свободной продажи акций концерна, Сэм, таким образом, угрожал целостности семьи, его будущему. Его надо убрать с дороги. Необходимо было только найти для этого нужных людей. Обиднее всего было то, что Донателла – его любимая, страстная любовница – не допускала его к себе. Иво было позволено видеться с детьми, но спальня не входила в программу визита. – Принесешь деньги, – пообещала Донателла, – и спи со мной, сколько твоей душе угодно. Отчаявшись добиться какого-либо послабления, он позвонил ей в один из вечеров: – Я еду к тебе. Насчет денег можешь не беспокоиться. Он сначала с ней переспит, а потом как-нибудь убедит ее еще немного подождать. Другого пути не было. Он уже полностью раздел ее, когда вдруг, ни с того ни с сего, брякнул: – Денег у меня с собой нет, cara, но в один прекрасный день… Вот тогда-то она и набросилась на него, как дикая кошка. Иво размышлял об этом, когда, выйдя из квартиры Донателлы (теперь он так называл их квартиру), сел в машину и, свернув с забитой автомобилями виа Кассиа, помчался во весь опор домой в Олгиата. Взглянул на свое отражение в обзорном зеркале. Крови уже не было, но было видно, что царапины свежие. Он посмотрел на свою окровавленную рубашку. Как объяснит он Симонетте происхождение царапин на лице и спине? В какое-то мгновение Иво решил рассказать всю правду, но тотчас отогнал от себя эту безумную мысль. Он бы, конечно, мог, скажем, набравшись наглости, сказать Симонетте, что в минуту душевной слабости переспал с женщиной и она от него забеременела, и, может быть, как знать, ему удалось бы чудом выжить. Но трое детей!  Ð˜ в течение трех лет? Жизнь его теперь и гроша ломаного не стоит. Домой же он обязательно должен вернуться сегодня, так как к обеду они ждали гостей и он обещал Симонетте нигде не задерживаться. Ловушка захлопнулась. Развод был неминуем. Помочь ему теперь может разве святой Генаро, покровитель чудес. Взгляд Иво случайно упал на одну из вывесок, в обилии пестревших по обе стороны виа Кассиа. Он резко сбавил ход, свернул к тротуару и остановил машину. Тридцатью минутами позже Иво въехал в ворота своего дома. Не обращая внимания на удивленные взгляды охранников при виде его оцарапанного лица и окровавленной рубахи, он проехал по лабиринту извилистых дорожек, пока не выбрался на дорогу, ведущую к дому, возле крыльца которого и остановился, припарковав машину, открыл входную дверь и вошел в гостиную. В комнате были Симонетта и Изабелла, старшая дочь. На лице Симонетты при взгляде на его лицо отразился ужас. – Иво! Что случилось? Иво нелепо улыбнулся, превозмогая боль и робко признался: – Боюсь, cara, я сделал маленькую глупость… Симонетта приблизилась к нему, настороженно вглядываясь в царапины на его лице, и он заметил, как сузились ее глаза. Когда она заговорила, в голосе ее звучал металл: – Кто оцарапал тебе лицо? – Тиберие, – объявил Иво. Из-за спины он вытащил огромного, шипящего и упирающегося всеми лапами серого кота, который вдруг резким движением вырвался из его рук и умчался в неизвестном направлении. – Я купил его Изабелле, но этот черт набросился на меня, когда я пытался запихнуть его в корзину. – Povero amore mio! – Симонетта бросилась к нему. – Angelo mio! Иди наверх и ляг. Я вызову врача. Сейчас принесу йод. Я… – Нет, нет, не надо. Все в порядке, – храбро сказал Иво. Когда она нежно попыталась обнять его, он скривился от боли. – Боюсь, он оцарапал мне и спину. – Amore! Как ты, наверное, страдаешь! – Да нет, пустяки, – сказал Иво. – Я прекрасно себя чувствую. И это было чистой правдой. В передней раздался звонок. – Пойду посмотрю, кто там, – сказала Симонетта. – Нет, я пойду, – быстро сказал Иво. – Мне… мне должны принести важные бумаги на подпись. Он почти бегом направился к входной двери и открыл ее. – Синьор Палацци? – Si. Посыльный в серой униформе протянул конверт. Внутри лежала телеграмма от Риса Уильямза. Иво быстро пробежал ее глазами. И в глубокой задумчивости остался стоять у открытой двери. Затем, глубоко вздохнув, закрыл дверь и пошел наверх переодеваться. Вот-вот уже должны были приехать гости. 4. БУЭНОС-АЙРЕС. ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 СЕНТЯБРЯ – 15.00 Автодром Буэнос-Айреса в одном из пыльных пригородов столицы Аргентины был набит до отказа зрителями, пришедшими посмотреть на чемпионат мира по кольцевым гонкам. Это была гонка по треку протяженностью в четыре мили, состоявшая из 115 кругов. Под лучами нестерпимо жаркого солнца соревнование продолжалось уже пять часов, и от стартового числа в тридцать участников на треке оставалось с дюжину самых упорных. На глазах толпы творилась история. Такой гонки никогда еще не бывало, и вряд ли возможно ее повторение. В чемпионате участвовали гонщики, чьи имена при жизни уже стали легендой: Крис Амон из Новой Зеландии, Брайан Редман из Ланкашира, итальянец Андреа ди Адамичи на «Альфа-Ромео Типо-33», Карлос Маркос из Бразилии на «Марк-Формуле-1», обладатель приза бельгиец Джекки Икс и швед Рейне Вайзель на «БРМ». Трасса походила на сошедшую с ума радугу с носившимися по ее замкнутому овалу красными, зелеными, черными, белыми и золотыми «феррари», «брадхами», «Макларенами М19-Ас» и «Лотус Формулами 3с». Один за другим сходили с трассы гиганты. Крис Амон шел четвертым, когда у него вдруг заклинило дроссель. Не справившись с управлением, он, перед тем как успел сбросить газ, колесом задел «купер» Редмана, и обе машины выбыли из состязания. Теперь первым оказался Рейне Вайзель, за ним, плотно прижимаясь сзади к «БРМ», Джекки Икс. У дальнего поворота у «БРМ» вдребезги разлетелась коробка передач, машина вспыхнула и завертелась волчком. В огненный водоворот попал и плотно шедший сзади «феррари» Джекки Икса. Толпа безумствовала. Вперед группой вырвались трое гонщиков: Жоржи Амандарис из Аргентины на «сюртэ», Нилс Нилссон из Швеции на «матре» и Мартель из Франции на «Феррари 312 Б-2». Они бешено неслись вперед, увеличивая скорость на прямой и не тормозя на поворотах. Во главе группы шел Жоржи Амандарис, и аргентинцы, болея за своего, ревели от восторга. Чуть позади, вцепившись в руль красно-белой «матры», несся Нилс Нилссон, а замыкал группу черно-золотой «феррари» Мартеля из Франции. До этого момента французская машина была не очень заметной в гонке. Но за последние пять минут она вышла сначала на десятую позицию, затем на седьмую, затем на пятую. И неуклонно продвигалась дальше. Теперь толпа следила за тем, как она пошла на обгон Нилссона. Три передние машины к этому времени развили скорость более 180 миль в час. Это было опасно на таких тщательно выверенных треках, как Брэндз Хэтч и Уоткинз Глен, на грубом же аргентинском треке это было равносильно самоубийству. Сбоку от трассы у финиша стоял одетый во все красное судья с поднятым знаком, на котором крупно стояло: ПЯТЬ КРУГОВ. Черно-золотой «феррари» попытался обойти «матру» с внешней стороны, но Нилссон взял чуть правее, заблокировав проход французскому гонщику. Оба нагнали немецкую машину, шедшую по внутренней дорожке. Вот Нилссон поравнялся с ней. Французская машина, сбавив ход, приткнулась плотно за ними. Выбрав момент, она, бешено взвыв мотором, ринулась в просвет между немцем и шведом. Те ошарашенно пропустили ее вперед, и она вышла на вторую позицию. Толпа, с замиранием сердца следившая за этими опасными маневрами француза, разразилась восторженными криками и аплодисментами. Теперь, за три круга до финиша, впереди по-прежнему, находился Амандарис, Мартель шел вторым, а Нилссон третьим. Амандарис заметил произошедшую перемену. «Француз – неплохой гонщик, – сказал он себе, – но до меня ему еще далеко». Амандарис решил во что бы то ни стало выиграть эту гонку. Впереди замелькал знак: ДВА КРУГА. Гонка уже заканчивалась, и он ее практически уже выиграл. Боковым зрением аргентинец вдруг заметил, что черно-золотой «феррари» вот-вот поравняется с ним. Мелькнуло заляпанное грязью напряженное лицо французского гонщика, наполовину скрытое огромными очками. Амандарис внутренне сочувственно вздохнул. Он сожалел о том, что ему придется сделать, но иного выбора не было. Гонка – это не состязание спортсменов, здесь ценится только победа. Обе машины стремительно приближались к северной части овала, к высокому повороту, самому опасному месту на трассе, свидетелю более дюжины аварий. Амандарис еще раз быстро взглянул на французского гонщика и крепко сжал руки на руле. Когда обе стали входить в поворот, Амандарис едва заметно приподнял ногу на акселераторе и «феррари» начал потихоньку продвигаться вперед. Аргентинец заметил на себе удивленно-пристальный взгляд французского гонщика. Вот машины пошли радиатор в радиатор: француз клюнул на уловку! Толпа неистовствовала. Жоржи Амандарис теперь выжидал, когда черно-золотой «феррари» пойдет на обгон. Когда это произошло, Амандарис дал полный газ и взял чуть-чуть вправо, заблокировав французу путь. Чтобы остаться в живых, придется прыгать с трассы на набережную. Амандарис успел заметить на лице французского гонщика выражение напряженного смятения и мысленно сказал ему: «Salaud!» В ту же секунду французский гонщик резко повернул руль своего «феррари» прямо в сторону «сюртэ» Амандариса. Тот глазам свои не поверил. Он считал, что с «феррари» уже покончено. Друг от друга их отделяло не более трех футов, и на такой скорости необходимо было в долю секунды принять единственно правильное решение. Откуда же ему было знать, что этот француз «ку-ку»?  Ð‘ыстрым, чисто рефлекторным движением Амандарис резко повернул руль влево, стремясь избежать столкновения с тысячефунтовой массой стремительно мчавшейся прямо на него груды железа. Французская машина, едва не зацепив его, промчалась к финишу. На какое-то мгновение машина Жоржи Амандариса резко сбавила ход, затем, выйдя из-под контроля, завертелась на трассе волчком, боком ее занесло, она перевернулась и исчезла в черно-красном столбе пламени. Но внимание толпы уже было приковано только к «феррари», пересекавшему в этот момент линию финиша. Восторженно вопя, зрители бросились к машине и окружили ее возбужденно орущей толпой. Гонщик медленно выпрямился на сиденье и снял очки. У нее оказались пшеничного цвета коротко подстриженные волосы и прекрасно вылепленные четкие и энергичные черты лица классической статуи. Тело ее мелко дрожало, но не от изнеможения, а от возбуждения, в памяти она заново пережила тот миг, когда увидела предсмертный взгляд Жоржи Амандариса. Из громкоговорителей несся возбужденный вопль диктора: – Победитель – Элена Рофф-Мартель, на «феррари», Франция! Двумя часами позже Элена и ее муж Шарль в роскошном номере гостиницы «Риц», в центре Буэнос-Айреса, нагишом лежали на ковре у камина в позе la diligence de Lyon – Элена сверху, Шарль снизу, и Шарль умоляюще говорил: – Боже мой! Пожалуйста, не надо этого делать! Ну, пожалуйста! Его мольбы только усиливали ее возбуждение, и она начала давить еще сильнее, стремясь сделать ему больно, пока слезы не выступили у него на глазах. "За что же мне такое наказание? – думал Шарль. Он содрогался при мысли о том, что с ним может случиться, если Элена каким-то образом пронюхает о преступлении, которое он совершил. Шарль Мартель женился на Элене Рофф из-за ее имени и ее денег. После бракосочетания она взяла двойную фамилию, присовокупив его фамилию к своей, деньги же, как были, так и полностью остались у нее. К тому времени, как Шарль сообразил, что совершил невыгодную сделку, было уже слишком поздно. Шарль Мартель служил помощником юриста в одной из парижских адвокатур, когда познакомился с Эленой Рофф. Его попросили доставить какие-то документы прямо в конференц-зал, где шло заседание. В зале находились четверо главных партнеров фирмы и Элена. Шарль был много наслышан о ней, что вполне естественно: вся Европа говорила об Элене, одной из наследниц колоссальных фармацевтических сокровищ Роффов. Ее необузданный нрав и абсолютное пренебрежение светскими манерами смаковались всеми газетами мира. Она была чемпионкой по лыжам, пилотировала свой собственный реактивный самолет, возглавляла группу альпинистов, покоривших один из пиков в Непале, была автогонщицей, участвовала в скачках на лошадях и меняла мужчин так же часто, как платья в своем гардеробе. Ее фотографии не сходили со страниц «Paris-Match» и «Jours de France». Фирма, где служил Мартель, занималась одним из очередных ее бракоразводных процессов, четвертым или пятым по счету, Шарль не помнил, да и не старался помнить, так как это его совершенно не интересовало. Роффы были не его поля ягодой. Шарль нервничал, но не оттого, что в конференц-зале сидела Элена – на нее он даже не взглянул, – а оттого, что находился в присутствии четырех основных партнеров. Они для него были воплощением власти, а Шарль Мартель уважал Власть во всех ее проявлениях. В душе он был застенчивым, стремящимся к уединению человеком, довольствовавшимся скромным заработком, крохотной уютной квартирой в Пасси и небольшой коллекцией почтовых марок. Шарль Мартель не был блестящим юристом, но он был компетентным, основательным и надежным работником. Во всем его облике чувствовалось своеобразное, несколько суховато-чопорное достоинство. Ему было за сорок, и, хотя внешне особой привлекательностью он не отличался, тем не менее был не дурен собой. Кто-то однажды заметил, что как личность он напоминал собой увлажненный песок, и в этом наблюдении таилась большая доля истины. К немалому своему удивлению, на следующий день после встречи с Эленой Рофф, он был вызван в кабинет мсье Мишеля Сашара, старшего партнера фирмы и своего непосредственного начальника. – Элена Рофф выразила желание, чтобы лично вы вели ее бракоразводное дело. Приступать следует немедленно, – сказал ему Мишель Сашар. Шарль Мартель стоял как громом пораженный. – Но почему именно я, мсье Сашар? Сашар честно взглянул ему в глаза и ответил: – Понятия не имею. Смотрите не опростоволосьтесь. Ведя дело о разводе, Мартель принужден был часто видеться с Эленой. Даже слишком часто, как ему казалось. Она ежедневно звонила ему и приглашала то на обед на свою виллу в Ле Вэзинэ, чтобы обсудить некоторые детали дела, то в оперу, то к себе домой, в Довиль. Шарль пытался объяснить ей, что дело не стоит и выеденного яйца, что развод она получит без всяких осложнений, но Элена – а она, невзирая на его замешательство, настояла, чтобы он называл ее только по имени, – сказала ему, что нуждается в его неизменной поддержке, вселявшей в нее уверенность в успехе дела. Много позже он вспоминал это с горькой иронией. Спустя несколько недель после их первой встречи Шарль стал подозревать, что Элене нужно не столько его ободрение, сколько он сам. В это трудно было поверить. Он был никто, полный нуль, она же принадлежала к одной из ветвей самой известной в мире семьи. Но Элена и не скрывала от него своих намерений, прямо заявив ему однажды: – Я выйду за тебя замуж, Шарль. Он же был убежденным холостяком. С женщинами чувствовал себя весьма неуютно. К тому же он не любил Элену. И не был даже уверен, что она вообще ему нравится как женщина. Сутолока и внимание, сопровождавшие ее, где бы она не появлялась, раздражали его. Отсвет ее известности теперь падал и на него, а он не был готов к этому и чурался своей популярности. К тому же он ясно осознавал огромную пропасть, разделявшую их. Разнообразие ее увлечений и всеядность претили его консервативной натуре. Она была воплощением грации и изящества, эталоном наиновейших веяний в моде, он же… Да что говорить! Он был обыкновенным, невзрачным, уже немолодым юристом. И никак не мог взять в толк, что влекло к нему Элену Рофф. Здесь он не был исключением: этого никто понять не мог. Ходили слухи, основанные на том, что Элена Рофф, участвуя в соревнованиях по сугубо мужским видам спорта, была ярой сторонницей движения эмансипации женщин. В действительности же она презирала и само движение и особенно основной принцип этого движения: равенство мужчин и женщин. Она не понимала, с какой это стати мужчину приравнивали к женщине. Мужчина нужен только тогда, когда в нем возникает потребность. Не обладая особым интеллектом, он, тем не менее, может быть выдрессирован: приносить, например, сигареты и подносить к ним зажженную спичку или зажигалку, выполнять мелкие поручения, открывать двери, пропуская даму вперед, и удовлетворять сексуальные потребности женщины в постели. Как домашние животные они просто незаменимы: сами одеваются, сами умываются, сами спускают за собой воду в туалете! Отличная порода! Кого только на своем веку не перепробовала Элена Рофф: тут были и плейбои, и мафиози, и магнаты, ворочавшие миллионами, и звезды кино и спорта. Но Шарля Мартеля и ему подобных у нее никогда не было. Она точно знала, что он собой представляет: абсолютное ничто.  ÐšÑƒÑÐ¾Ðº мокрой глины. В этом и состояло все дело. Она вылепит из него все, что захочет! Ежели Элена Рофф хотела чего-нибудь, никто, даже Шарль Мартель – объект ее желания, – не мог ей в этом помешать. Они сочетались в Нейи и провели медовый месяц в Монте-Карло, где Шарль потерял свою девственность и свои иллюзии. Он захотел вернуться к себе в адвокатуру. – Не будь дурнем, – сказала Элена. – Ты что, думаешь, я хочу быть женой канцелярской крысы? Ты войдешь в наше дело. Пройдет время, и ты станешь во главе его. Мы будем вместе возглавлять его. Шарля определили служить в парижском филиале «Роффа и сыновей». Он сообщал ей обо всем, что происходило на работе, и она руководила его действиями, помогала и советовала ему во всем. Шарль быстро продвигался вверх по служебной лестнице. Вскоре он уже стоял во главе французского филиала и был введен в Совет директоров. Элена Рофф превратила его из незаметного адвокатишки в руководителя высокого ранга одной из крупнейших корпораций мира. Казалось, он должен был бы чувствовать себя счастливейшим человеком. Он же чувствовал себя несчастнейшим из несчастных. С самого начала их совместной жизни Шарль понял, что полностью оказался под каблуком жены. Она сама выбрала для него портного, сапожника и мастера по пошиву рубашек. Она добилась того, чтобы его приняли в члены престижного «Жокей-клуба». Обращалась она с ним, как с наемным партнером. Его зарплата до последнего сантима попадала в ее руки, и она выдавала ему до смешного крохотные суммы на личные расходы. Если Шарлю нужны были дополнительные суммы, он должен был сообщать об этом Элене. Он отчитывался за каждую минуту своего времени и постоянно должен был находиться в пределах ее досягаемости. Казалось, ей нравилось бесконечно унижать его. Бывало, она звонила ему прямо на работу и требовала, чтобы он немедленно ехал домой, захватив с собой баночку мази для массажа или еще какую-нибудь дребедень в этом роде. Когда он приезжал, она, раздевшись догола, уже ждала его в постели. Она была ненасытна, как дикое животное. Сколько себя помнил, большую часть времени Шарль провел у постели своей матери, умершей от рака. В такой жизни не было места другим женщинам. Когда мать умерла, Шарлю казалось, что наконец-то он обретет чувство желанной свободы, в действительности же он обрел чувство абсолютной пустоты. Секс и женщины его не интересовали. Однажды, когда Элена впервые упомянула о женитьбе, он в порыве откровения признался ей в этом. – Мои сексуальные чувства, либидо, так сказать, неразвиты, почти на нуле, – заявил он. Элена улыбнулась в ответ. – Бедный Шарль. Полно бояться. Вот увидишь, секс тебе придется по душе. Он его возненавидел. Что для нее послужило дополнительным стимулом сексуального удовольствия. Она смеялась над его слабостью и заставляла проделывать с ней такие отвратительные вещи, от которых его тошнило. Половой акт и сам по себе был для него омерзителен. Элена же обожала экспериментировать. Шарль никогда не знал, что она предпримет в очередной раз. Однажды, в момент оргазма, она приложила к его мошонке размельченный в порошок лед; в другой раз ввела ему в задний проход электрод. Шарль физически боялся Элены. Она вела себя по отношению к нему, словно она, а не он, была мужчиной. Он пытался хоть в чем-то превзойти ее, но, увы, это ему было не по плечу. Она превосходила его во всем. У нее был блестящий ум. Юриспуденцию она знала не хуже него, юриста по образованию, а в коммерческом деле чувствовала себя как рыба в воде. Часами могла обсуждать с ним проблемы концерна. И никогда от таких разговоров не уставала. – Ты только взгляни на эту силищу, Шарль! «Рофф и сыновья», если захотят, могут раздавить или поднять из пепла половину стран земного шара. Я обязательно стану президентом фирмы. Фирма основана моим прадедом. Она – неотторжимая часть меня. После такого рода разговоров Элена была ненасытна в постели, и, чтобы ее удовлетворить, Шарлю приходилось проделывать с ней такие вещи, о которых он и думать боялся. За это он стал презирать ее. Теперь он только и помышлял о том, как бы скорее избавиться, сбежать от нее. Но для этого нужны были деньги. Однажды, во время ленча, один из ее друзей, Рене Дюшами, предложил Шарлю способ нажить состояние. – У моего дяди огромный виноградник в Бургундии. Дядя недавно умер, и виноградник пойдет с торгов – десять тысяч акров первоклассной лозы. У меня точные сведения о реальной стоимости земли, – продолжал Рене Дюшами, – так как дядя мой единственный ближайший родственник, и семья не хотела бы выпустить виноградник из своих рук. Но одному мне не поднять такую сумму. Вот если бы ты вошел со мной в долю, то в течение года мы бы удвоили начальную сумму. По крайней мере, хоть съезди, посмотри, о чем идет речь. Так как Шарлю стыдно было признаваться другу, что у него за душой ни гроша, он, чтобы не обидеть его отказом, поехал в Бургундию, якобы воочию убедиться в истинности его слов. Увиденное, якобы произвело на него сильное впечатление. – Каждый из нас должен вложить в дело по два миллиона франков, – сказал Рене Дюшами. – Через год мы получим в два раза больше. Четыре миллиона франков! Это желанная свобода, полное и окончательное избавление. Он уедет так далеко, что Элена никогда-никогда не сможет найти его. – Я подумаю об этом, – пообещал Шарль своему другу. И он стал думать. Денно и нощно. Такой случай заработать целое состояние нельзя было упускать. Но где взять деньги. Шарль знал, что одолжить такую сумму у кого-нибудь, чтобы об этом не стало известно Элене, он не мог. На ее имя было записано все: дома, картины, машины, драгоценности. Стоп, стоп, стоп! Драгоценности! Эти красивые безделушки, которые она держит в сейфе в их спальне. Идея постепенно начала принимать зримые очертания. Если ему удастся заполучить драгоценности, он сможет, постепенно заменяя оригиналы на подделки, заложить первые под необходимую сумму. После того как сработает виноградник, он просто выкупит драгоценности обратно. И все равно оставшихся денег хватит, чтобы бесследно и навсегда исчезнуть. Шарль позвонил Рене Дюшами и с колотящимся от волнения сердцем сказал: – Я решил войти в долю. Однако исполнение первой части плана повергло его в ужас. Необходимо было проникнуть в сейф и выкрасть оттуда драгоценности Элены. В ожидании удобного момента для осуществления своей задумки Шарль так нервничал, что ничего не мог толком делать. Дни сменяли друг друга, а он, словно механическая кукла, ничего не чувствовал, не слышал и не видел, что творилось вокруг него. Встречаясь с Эленой, вдруг начинал обильно потеть. В самые неподходящие моменты у него ни с того, ни с сего начинали дрожать руки. Его состояние обеспокоило Элену, как могло бы обеспокоить состояние любимой собачки. Она пригласила к нему врача, но тот никаких отклонений у Шарля не обнаружил. – Он, правда, немного перенапряжен. Но два дня постельного режима, и все опять войдет в норму. Элена долгим взглядом окинула обнаженную фигуру Шарля, лежавшего в постели, и улыбнулась. – Спасибо, доктор. Едва доктор ушел, Элена начала раздеваться. – Я… я себя не очень хорошо чувствую, – запротестовал Шарль. – Зато я себя чувствую прекрасно, – отрубила Элена. Такой ненависти к ней, как в этот раз, он еще никогда не испытывал. Случай представился Шарлю на следующей неделе. Элена с друзьями собиралась покататься на лыжах в Гармиш-Партенкирхен. Шарля она решила оставить в Париже. – Вечерами будь дома, – сказала ему Елена, – и жди моего звонка. Едва за поворотом скрылся красный «йенсен», за рулем которого сидела Элена, Шарль бросился к сейфу в стене спальни. Она часто открывала при нем сейф, и он наизусть знал почти всю числовую комбинацию. В течение часа ему удалось вычислить недостающие цифры. Дрожащими руками он отпер сейф. Внутри него в коробочках, выстланных бархатом, блестя, подобно крохотным звездочкам на черном небосклоне, лежала его свобода. Он уже договорился с ювелиром, неким Пьером Ришаром, славившимся своим умением создавать искусные дубликаты знаменитых ювелирных изделий. Когда Шарль стал сбивчиво и бестолково объяснять ему, зачем ему понадобились копии, Ришар сухо перебил его, заявив: – Мсье, я многим делаю копии. Кто же в здравом уме, выходя из дома, станет надевать настоящие драгоценности в наши дни? Шарль приносил ему драгоценности поштучно и, когда копия была готова, клал ее в сейф вместо настоящей. Когда копии заняли место настоящих драгоценностей, он заложил сокровище в государственном ломбарде «Креди мюнисипаль». Операция по замене драгоценностей заняла больше времени, чем он рассчитывал. Во-первых, к сейфу он мог наведываться только в отсутствие Элены, во-вторых, возникли непредвиденные задержки с копированием. Но наконец наступил день, когда Шарль мог сказать Рене Дюшами: – Завтра я передам тебе необходимую сумму. Свершилось! Он стал совладельцем огромного виноградника. И Элена ровным счетом ничего не знала об этом. Шарль потихоньку начал почитывать литературу по выращиванию винограда. А почему бы и нет? Разве он теперь не виноградарь? Он узнал, например, что в качестве основных высаживались сорта «каберне совиньон», остальные – «гро каберне», «мерло», «мальбек», «пти вердо» – сажались на оставшихся площадях. Ящики рабочего стола Шарля наполнились брошюрами по сельскому хозяйству и книгами по виноделию. Он узнал много интересного о процессах ферментации, о том, как подрезать и прививать лозу, но самое главное, и это будоражило его воображение, спрос на вино в мире рос не по дням, а по часам. Партнеры регулярно виделись друг с другом. – Все идет даже лучше, чем я предполагал, – рассказывал Рене. – Цены на вино неуклонно ползут вверх. За каждую тонну свежевыжатого сока нам могут отвалить по триста тысяч франков. Такое не снилось ему и во сне! Виноградная лоза – это не вино, а чистое красное золото! Шарль начал собирать информацию об островах на южных морях, о странах Южной Америки: Венесуэле, Бразилии и прочих. Уже в самих их названиях таилось какое-то очарование. Его немного, правда, смущало то обстоятельство, что на земле почти не было мест, где бы «Рофф и сыновья» не имели своих контор. Так что в случае необходимости Элена без труда сможет его отыскать. А отыскав, непременно убьет. В этом он ни секунды не сомневался. Если, однако, он не убьет ее первым. Сладостнее всех грез на свете была для него эта мысль об убийстве Элены. Он убивал ее в уме уже тысячи раз, и каждый раз по-новому. Извращенным образом он начал даже получать удовольствие от оскорбительного отношения к нему Элены. Когда она заставляла его проделывать с ней в постели немыслимые пируэты, он со злорадством думал: «Ничего, стерва, уже недолго осталось. На твои же денежки я стану богатым и независимым, и ничего ты мне не сможешь сделать!» А она командовала: «Быстрей!» или «Сильней!», или «Не останавливайся!» И он безропотно делал все, что она приказывала. И внутренне злорадно усмехался! Решающими периодами при выращивании лозы, как выяснил Шарль, являются весенние и летние месяцы, так как ко времени сбора винограда в сентябре он должен в равной степени получить необходимые дозы влаги и тепла. Слишком много солнца – выжжет аромат, слишком много воды – разжижит его. Июнь начался великолепно. Шарль прослушивал метеосводки по Бургундии ежедневно, сначала по одному разу в день, затем по два. Его лихорадило от нетерпения: до свершения заветной мечты оставались считанные недели! Он даже знал теперь, куда собирается сбежать: Монтего Бэй! На Ямайке у «Роффа и сыновей» конторы не было. Там он легко может затеряться. Он даже близко не подойдет к Раунд-Хилл или Окко-Риос, где может попасться на глаза кому-либо из знакомых Элены. Он купит себе в горах небольшое поместье. На острове это стоит недорого. Он заведет слуг, будет отлично питаться – в общем, не отказывать себе ни в каких удовольствиях. В эти первые дни июня Шарль Мартель был по-настоящему счастлив. Его теперешняя жизнь была сплошным унижением, но он не жил в настоящем, он жил в будущем, в тропиках, на обласканном солнцем и ветрами острове в Карибском море. Июньская погода день ото дня становилась лучше. Дождливые дни сменялись солнечными. Как раз то, что нужно нежным плодам. И по мере того, как грозди наливались соком, крепло и ширилось благосостояние Шарля Мартеля. Пятнадцатого июня в Бургундии пошел мелкий дождь. Затем он усилился. Проходили дни, проходили недели; дождь не прекращался. Шарль перестал слушать метеосводки. – Если дождь прекратится к середине июля, – говорил по телефону Рене Дюшами, – еще не все потеряно. Июль этого года, как сообщила метеослужба, оказался самым дождливым за всю историю бюро погоды Франции. К первому августа Шарль Мартель потерял все свои деньги до последнего сантима. Такого страха за содеянное, как в эти дни, он никогда не испытывал. – В следующем месяце мы летим в Аргентину, – объявила Шарлю Элена. – Я приму участие в автогонках. Он смотрел, как она неслась по треку на своем «феррари», и думал: «Если она сломает себе шею, я свободен». Но недаром же она была Эленой Рофф-Мартель. Сама жизнь вылепила ее для роли победителя, его же – для роли побежденного. Победа в гонке сексуально возбудила Элену выше всяких пределов. Едва переступив порог их роскошного гостиничного номера в Буэнос-Айресе, она приказала Шарлю раздеться и лечь животом на ковер. Когда она оседлала его и он увидел, что она держит в руке, он взмолился: – Пожалуйста, не надо! В это время в дверь постучали. – Merde! – выругалась Элена. Она выждала некоторое время. Стук повторился. – Сеньор Мартель? – раздалось за дверью. – Оставайся на месте! – приказала Элена. Она встала, облачила свое стройное крепкое тело в тяжелый шелковый халат и, подойдя к двери, распахнула ее. На пороге стоял посыльный в серой униформе и в вытянутой руке держал запечатанный конверт. – Я должен передать это в руки сеньора и сеньоры Мартель. Она взяла конверт и закрыла дверь. Вскрыла конверт и пробежала глазами содержавшееся там сообщение, затем медленно вновь прочитала его. – Что это? – спросил Шарль. – Сэм Рофф мертв, – сказала она, улыбаясь. 5. ЛОНДОН. ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 СЕНТЯБРЯ – 14.00 Клуб «Уайт» располагался в конце Сент-Джейской улицы, рядом с Пиккадилли. Выстроенный в восемнадцатом веке первоначально как игорный дом, «Уайт» был одним из старейших клубов Англии и одним из самых недоступных. Это был клуб для избранных. Члены клуба вносили имена своих сыновей в список будущих его членов при рождении, так как очереди на вступление приходилось ждать тридцать лет. Фасад «Уайта» являл собой воплощение благопристойности. Огромные, с выступами, окна, выходившие на Сент-Джеймскую улицу, создавали максимум уюта для тех, кто находился внутри, и минимум возможностей удовлетворить свое любопытство для тех, кто проходил мимо них снаружи. Несколько ступенек вели к входным дверям клуба, но, помимо его постоянных членов и их гостей, редко кому удавалось подниматься по ним, чтобы пройти внутрь. Комнаты в клубе были внушительных размеров, на всем, что находилось внутри, лежала печать старины и богатства. Удобная старинная мебель: кожаные диваны, стойки для газет, удивительной работы старинные столы, удобные кожаные кресла, на которых восседали более чем с полдюжины премьер-министров страны. Специальная комната с огромным камином за бронзовой решеткой была оборудована для игры в триктрак, в столовую на втором этаже вела строгих пропорций изящно изогнутая лестница. Столовая занимала весь этаж, и в ней помещались огромный красного дерева стол на тридцать мест и пять небольших столов, располагавшихся вокруг него. На завтраках и обедах здесь можно было встретить самых влиятельных людей страны и мира. За одним из небольших угловых столов сидел сэр Алек Николз, член английского парламента, и завтракал со своим гостем Джоном Суинтоном. Отец сэра Алека был баронетом, как до него его дед и прадед. Все они в свое время состояли членами клуба «Уайт». Сэру Алеку уже перевалило далеко за сорок. Он был худощав, с бледным аристократическим лицом и обаятельной улыбкой. Он только что прикатил на машине из своего загородного поместья в Глостершире и был одет в твидовую спортивную куртку, широкие штаны и мокасины. Гость, выряженный в полосатый костюм, яркую клетчатую рубашку и красный галстук, казался лишним в этой полной достоинства и роскоши обстановке. – У вас шикарно готовят, – прочавкал Джон Суинтон, дожевывая остатки огромной телячьей котлеты. Сэр Алек утвердительно кивнул. – Да. Времена явно переменились с тех пор, как Вольтер заявил: «У англичан тысяча вероисповеданий и только один соус». Джон Суинтон поднял глаза от тарелки. – Кто такой Вольтер? – Один… один французский парень, – смущенно сказал сэр Алек. – А, понятно. Джон Суинтон запил котлету глотком вина, отложил в сторону нож и вилку, вытер рот салфеткой. – А теперь, сэр Алек, поговорим о деле. – Я уже говорил вам две недели тому назад, господин Суинтон, что работа идет полным ходом, но мне нужно дополнительное время, – сказал сэр Алек мягко. К их столу подошел официант, в руках которого одна на другой стояло несколько деревянных коробок с сигарами. Он ловко поставил их на стол перед ними. – Глупо было бы отказаться, – сказал Суинтон. Пробежав глазами этикетки на коробках и восхищенно присвистнув, он отобрал себе несколько сигар, одну из которых закурил, а остальные положил во внутренний карман пиджака. Официант и сэр Алек сделали вид, что не заметили ничего предосудительного. Официант слегка поклонился сэру Алеку и понес сигары к следующему столу. – Мои хозяева слишком терпеливы к вам, сэр Алек, но боюсь, что их терпение начинает иссякать. Он взял обгоревшую спичку, наклонился вперед и небрежно бросил ее в бокал вина, из которого пил сэр Алек. – Скажу вам откровенно, как другу, я бы не стал их раздражать. Надеюсь, вы не хотите, чтобы они рассердились на вас? – Но у меня сейчас нет денег. Джон Суинтон расхохотался. – Да будет вам прибедняться! По линии мамочки вы же Рофф, так? У вас тысяча акров отличной земли, шикарный дом в Найтсбридже, «роллс-ройс», «бентли», чего же вам еще надо для полного комплекта, пособие по безработице, что ли? Сэр Алек со страдальческим видом оглянулся по сторонам и тихо сказал: – Но все, что вы перечислили, неликвидно, то есть не может быть реализовано за наличные деньги. Я не могу… Суинтон подмигнул и сказал: – Это ваша милая женушка, Вивиан, вполне ликвидна, или я что-то путаю, а? Бюстик у нее – пальчики оближешь. Сэр Алек Густо покраснел. Само упоминание имени Вивиан этим негодяем было святотатством. Алек вспомнил, что когда уезжал утром, Вивиан все еще спала. У них были отдельные спальни, и самой большой радостью Алека Николза было заходить к ней во время своих нечастых «визитов». Иногда, проснувшись слишком рано, он наведывался к ней, когда она еще спала, и просто стоял и смотрел на нее. Спала ли она или бодрствовала, она была самой красивой женщиной, которую он когда-либо встречал. Спала она нагая, и смятые во сне простыни едва прикрывали ее податливое, с изящными изгибами тело. Золотоволосая, с широко расставленными бледно-голубыми глазами и нежной, кремового оттенка кожей, Вивиан до встречи с сэром Алеком на одном из благотворительных балов работала актрисой на вторых ролях в одном из театров. Он был покорен ее красотой, но еще в большей степени его притягивал ее уживчивый, легкий и веселый нрав. Она была на двадцать лет моложе него, и жажда жизни буквально переполняла ее. Там, где Алек был застенчив и стремился к уединению и самоанализу, она была общительна, добра и жизнерадостна. Он никак не мог выбросить ее из головы, но только спустя две недели после их первой встречи решился наконец позвонить ей. К его удивлению и восторгу, Вивиан приняла его приглашение. Алек привел ее сначала в «Олд-Вик» на премьеру, затем пригласил ее отобедать с ним в «Мирабелл». Жила Вивиан в мрачноватого вида, полутемной квартире на первом этаже в Ноттинг-Хилле, и, когда Алек проводил ее домой, она спросила: – Зайдете? Он провел там всю ночь, и жизнь его круто переменилась. Ни одна женщина до нее не могла довести его до оргазма. Подобной Вивиан у него еще никогда не было. У нее был бархатный язык, золотые волосы и влажные, пульсирующие, зовущие окунуться в них глубины, которые Алеку исследовал до полного изнеможения. Он возбуждался от одной только мысли о ней. И еще. Она могла рассмешить, расшевелить его, заставить полюбить всех и все вокруг. Она смеялась над его застенчивостью и тяжеловесностью, и он боготворил ее за это. Он теперь бывал с ней так часто, как она позволяла. Когда Алек приходил с ней на званый вечер, она неизменно становилась центром внимания. Алек и гордился, и ревновал одновременно. Ревниво поглядывая на толпившихся вокруг нее молодых людей, неизменно задавал себе вопрос: «Со сколькими их них она уже успела побывать в постели?» В те ночи, когда Вивиан отказывалась встречаться с ним, так как у нее было другое свидание, он места себе не находил от ревности. Он подъезжал к ее дому, останавливался где-нибудь поодаль и следил, когда и с кем она возвращалась домой. Алек знал, что ведет себя как последний идиот, но ничего не мог с собой поделать. Что-то неудержимо притягивало его к ней, от чего у него не было сил освободиться. Он понимал, что сделал непоправимую ошибку, связавшись с Вивиан, о женитьбе же на ней не могло быть и речи. Он был всеми уважаемый член парламента, его ждало блестящее политическое будущее, а являясь потомком династии Рофф, он входил в Совет директоров фирмы «Рофф и сыновья». Вивиан же по социальному положению стояла гораздо ниже его. Ее отец и мать были захудалыми провинциальными артистами варьете. У Вивиан, кроме тех отрывочных знаний, которые она успела нахватать на улице и за кулисами, не было никакого образования. Алек знал, что она поверхностна, и, что греха таить, легко доступна. Она была хитра, но не умна. Невзирая, однако, на все это, Алек буквально бредил ею. Нельзя сказать, чтобы он не пытался бороться с самим собой. Он даже на какое-то время перестал с ней встречаться. Но ничего не помогало. Когда она бывала рядом, он был счастлив, когда уходила, несчастнее его не было человека на земле. В конце концов, не сумев перебороть себя, он предложил ей руку и сердце, так как другого выхода не видел, и, когда она приняла его предложение, счастью его не было границ. Новоиспеченная невеста переехала в его родовой дом, отделанный в стиле Роберта Адама, неоклассического архитектора восемнадцатого века, в Глостершире, огромный гергиантский особняк с дорическими колоннами и широкой подъездной аллеей. Дом стоял посреди сотен акров зеленого моря роскошной земли, часть которой была отведена под личное охотничье хозяйство; а в многочисленных ручьях, пересекавших владения сэра Алека, водилось много рыбы. Позади особняка фирмой «Кейпабилити Браун» был разбит обширный парк. Внутреннее убранство ошеломляло своей роскошью. Пол в передней был выложен каменными плитами, а стены отделаны окрашенным деревом. С потолка попарно свисали старинные фонари, в разных местах стояли крытые мрамором столы в стиле Роберта Адама с позолоченными ножками и стулья из красного дерева. Убранство библиотеки составляли старинные встроенные книжные шкафы восемнадцатого века, пара одноногих столов-тумб, выполненных Генри Холландом и стулья, сделанные по эскизам Томаса Хоупа. Мебель в гостиной являла собой смесь хепплуайта, изящных, тонких, овальных и веерообразных линий и форм, и чиппендейла, отделки в стиле рококо с обилием тонкой резьбы; на полу лежал огромный уилтонский (шерстяной с низким ворсом и восточным узором) ковер, с потолка свисали две стеклянные люстры, сработанные в Уотерфорде. Огромная столовая могла разместить сразу сорок гостей, рядом с ней находилась курительная комната. На втором этаже располагались шесть спален, в каждой из которых было по старинному, восемнадцатого века, камину. Третий этаж был отдан под помещение для прислуги. Не прошло и шести недель с момента их въезда в дом, как Вивиан заявила: – Уедем отсюда, Алек. Он в недоумении посмотрел на нее. – Ты имеешь в виду, что хотела бы на пару дней съездить в Лондон? – Я имею в виду вообще  ÑƒÐ±Ñ€Ð°Ñ‚ÑŒÑÑ отсюда! Алек посмотрел в окно на изумрудные луга, где он играл еще ребенком, на гигантские дубы и яворы и, запинаясь на каждом слове, сказал: – Вивиан, здесь так тихо, покойно. Я… На что она ответила: – Знаю, котик. Вот чиво терпеть не могу, так это сраную тишину и покой! На следующей неделе они уехали в Лондон. В городе сэру Алеку принадлежал четырехэтажный особняк на Уилтон Крессент, неподалеку от Найтсбриджа, с великолепной гостиной, кабинетом и большой столовой. В задней стене особняка находилось окно, из которого открывался великолепный вид на прелестный английский сад с гротом, статуями, белыми скамейками и водопадами. На верхних этажах располагались анфилады жилых помещений и четыре небольшие спальни. В течение двух недель Вивиан и Алек спали вместе, пока однажды утром Вивиан не сказала: – Я люблю тебя, Алек, но знаешь, ты так храпишь! Алек не знал об этом своем недостатке. – Лучше, если я буду спать одна, котик. Лады? В Алеке все протестовало. Он любил чувствовать ее мягкое, теплое тело подле себя в постели. Но знал Алек и то, что как мужчина он не вызывал в Вивиан тех чувств, которые вызывали в ней другие мужчины. Оттого она и не хотела видеть его в своей постели. И потому он сказал: – Ладно, дорогая, пусть будет по-твоему. Алек настоял, что будет спать в одной из гостевых спален, Вивиан же останется на старом месте. Вначале, в те дни, когда Алек должен был выступать в парламенте, Вивиан регулярно посещала палату общин и сидела в галерее для публики. Он смотрел на нее снизу вверх и несказанно гордился ею. Не было там женщины красивее ее! Но однажды, кончив речь, сэр Алек привычно взглянул вверх, ожидая одобрения Вивиан, и взгляд его уперся в пустое место. В нетерпимости Вивиан Алек прежде всего винил себя. Его пожилые друзья были слишком консервативны для нее. Поэтому он был рад, когда она приглашала в дом своих молодых компаньонов, пытаясь свести их вместе со своими друзьями. Результат оказался более чем плачевным. Алек постоянно твердил себе, что, когда у Вивиан появится ребенок, она утихомирится и изменится к лучшему. Но в один злочастный день каким-то образом – Алеку невыносимо было думать, каким именно, – она подхватила вагинальную инфекцию, и ей удалили матку. А Алек так мечтал о сыне! Новость потрясла его, Вивиан же была невозмутима. – Стоит ли так печалиться, котик? – говорила она, улыбаясь. – Они вырезали детский сад, зато оставили комнату для игр. Он долгим взглядом посмотрел на нее, затем повернулся и вышел. Вивиан обожала покупать себе дорогие вещи. Она не считала и без разбору тратила деньги на одежду, драгоценности и автомобили, и у Алека не хватало духу ее остановить. Он говорил себе, что выросши в бедности, она была лишена красивых вещей. Ему хотелось их ей дарить. Но, к сожалению, он не мог себе этого позволить. Его жалованье съедали налоги, основное же его состояние было вложено в акции фирмы «Рофф и сыновья». Свободного доступа к этим акциям у него не было. Он пытался объяснить это Вивиан, но она и слушать не желала. Деловые разговоры утомляли ее. И Алек позволил ей продолжать в том же духе. О том, что она играет на деньги, он впервые узнал от Тода Майклза, владельца «Тоб клаб», сомнительной репутации игорного дома в Сохо, самом злачном из районов Лондона. – У меня на руках несколько расписок вашей жены на общую сумму в тысячу фунтов, сэр Алек. В последнее время ей здорово не везет в рулетку. Алек был не на шутку встревожен. Он оплатил ее расписки, и в тот же вечер у них с Вивиан состоялся серьезный разговор. – Мы просто не можем себе этого позволить, – заявил он ей. – Ты тратишь больше, чем я зарабатываю. Она была само раскаяние. – Прости меня, котик. Твоя девочка плохо себя вела. И она подошла к нему вплотную, обвила его шею руками и крепко к нему прижалась. И злость его тут же улетучилась. Эта ночь в ее постели была одной из самых достопамятных. Он уверил себя, что теперь все будет хорошо. Спустя две недели Тод Майклз снова объявился в их доме. На этот раз он принес расписки Вивиан на сумму в пять тысяч фунтов стерлингов. Алек был вне себя от гнева. – Зачем вы позволяете ей играть в кредит? – вскипел он. – Потому что она ваша жена, сэр Алек, – невозмутимо ответил Майклз. – Как же мы будем выглядеть, если откажем ей в кредите. – У меня сейчас нет столько наличными, – сказал Алек. – Но я достану деньги. – Не беспокойтесь! Считайте, что это долг. Когда сможете, тогда и оплатите. У Алека отлегло от сердца. – Это очень великодушно с вашей стороны, господин Майклз. Только месяц спустя Алек узнал, что Вивиан задолжала еще двадцать пять тысяч фунтов стерлингов и что норма ставки на растущий долг составляла десять процентов в неделю. Он ужаснулся. Такую сумму наличными ему никак не собрать. Он ничего даже не мог продать из своей недвижимости. Дома, старинные вещи, машины – все это принадлежало «Роффу и сыновьям». Его гнев настолько перепугал Вивиан, что она обещала больше не играть на деньги. Слишком поздно. Алек уже попался в сети мошенников-ростовщиков. Сколько денег он им не давал, всего долга он так и не смог оплатить. Ужаснее всего было то, что с каждым проходящим месяцем долг все более увеличивался. Так продолжалось в течение целого года. Когда громилы Тода Майклза впервые стали угрожать ему, требуя немедленной уплаты долга, он пригрозил, что пожалуется комиссару полиции. – У меня связи на самом высшем уровне, – заявил он. Вымогатель усмехнулся: – А у меня на самом низшем. И вот теперь Алек вынужден сидеть в «Уайте» рядом с этим ужасным человеком и, подавив в себе гордость, униженно клянчить, чтобы ему дали еще немного времени. – Я уже заплатил им больше того, что занял. Они не смеют… – Вы заплатили только по процентам, сэр Алек. Осталась еще одна основная сумма долга, – заметил Суинтон. – Это вымогательство, – сказал Алек. Глаза Суинтона потемнели. – Я передам боссу ваши слова. Он сделал движение, чтобы подняться. Алек поспешно сказал: – Нет! Сядьте. Пожалуйста. Суинтон медленно опустился на свое место. – Не надо употреблять таких выражений, – предупредил он. – Один парень уже однажды употребил их и оказался прибитым коленями к полу. Алек читал об этом. Такое наказание для своих жертв придумали братья Крэй. Люди, с которыми сейчас столкнула его судьба, были не лучше и не менее безжалостными. Он почувствовал, как к горлу подступает тошнота. – Я ничего дурного не имел в виду. Просто у меня… у меня сейчас нет наличных. Суинтон стряхнул пепел со своей сигары в бокал Алека и сказал: – У вас куча акций в «Роффе и сыновьях», не так ли? – Верно, – ответил Алек, – но они не подлежат продаже или передаче другим лицам. Ими нельзя пользоваться, пока «Рофф и сыновья» будут оставаться семейной фирмой. Суинтон затянулся сигарой. – И долго они будут оставаться семейной фирмой? – Это зависит от Сэма Роффа. Я уже пытался убедить его разрешить продажу акций на сторону. – Попытайтесь еще. – Передайте господину Майклзу, что он получит свои деньги. И перестаньте преследовать меня. Суинтон вскинул голову. – Преследовать вас, сэр? Ты, сука, сразу почувствуешь, когда мы начнем тебя преследовать. Сначала сгорят твои сраные конюшни, и ты будешь жрать только горелую конину. Потом сгорит твой дом. Может быть, вместе с твоей цыпочкой Вивиан, кто знает! Он ухмыльнулся, и сэра Алека передернуло от этой улыбки. – Ты когда-нибудь ел поджаренную цыпочку, а? Алек побледнел. – Ради бога… Суинтон резко переменил тон и сказал успокоительно: – Шучу. Тод Майклз – ваш друг. А друзья должны помогать друг другу, не так ли? У нас как раз сегодня на встрече шел разговор о вас. И знаете, что сказал босс? Он сказал: «Сэр Алек – отличный парень. Если у него не будет денег, он обязательно найдет способ быть нам полезным». Алек нахмурился. – Какой способ? – Для такого умного парня, как вы, никакого труда не составит придумать что-нибудь оригинальное. Вы один из совладельцев фармацевтической фирмы. Там производят разные препараты, и в частности кокаин. Что стоит несколько раз, совершенно случайно, пару-другую партий наркотика отправить не туда, куда положено, а скажем, другому получателю? Алек недоуменно уставился на него. – Вы с ума сошли, – наконец выдавил он. – Это невозможно сделать. – Поразительно, на что способны люди, когда у них нет другого выхода, – ласково сказал Суинтон и встал. – Либо вы платите наличными, либо мы вам диктуем, куда направить товар. Он затушил сигару о блюдце, на котором лежало масло Алека. – Искренний привет Вивиан, сэр Алек. Пока. И Джон Суинтон испарился. Сэр Алек остался сидеть, слепо глядя прямо перед собой, окруженный привычными, до боли знакомыми вещами, неизменно сопровождавшими его всю его жизнь, которые сейчас он может безвозвратно потерять. Единственным чуждым предметом был засаленный мокрый окурок сигары на блюдце. Каким образом позволил он им вторгнуться в свою жизнь? Он дошел до того, что стал пешкой в руках негодяев. Теперь он знал, что им нужны не его деньги. Деньги – это приманка, на которую он попался. Их интересовало его положение в фирме, производящей лекарства. Они попытаются заставить его работать на них. Если станет известно, что он попал в руки уголовников, оппозиция не замедлит этим воспользоваться. Его партия скорее всего попросит его уйти в отставку. Все будет сделано тактично и строго конфиденциально. Они, вероятно, окажут на него давление, с тем, чтобы он сложил с себя полномочия члена парламента. И предложат какую-нибудь номинальную должность, чтобы он мог получать оклад в сотню фунтов стерлингов в год из королевской казны. Член же парламента не имеет права получать деньги ни от королевы, ни от правительства. И сэру Алеку, таким образом, не позволят вернуться в парламент. Причина, разумеется, вскоре станет всем известна. Он будет обесчещен. Если не сумеет собрать необходимую сумму, чтобы разом расплатиться. Уже несколько раз он заговаривал с Сэмом Рофф о том, чтобы тот согласился снять запрет со свободной продажи акций на рынке ценных бумаг. – Забудь и думать об этом, – сказал ему в ответ Сэм. – Едва мы позволим посторонним стать нашими партнерами, как они тотчас начнут учить нас, что нам делать. Мы и глазом не успеем моргнуть, как они захватят сначала Совет, а затем приберут к рукам всю компанию. Тебе-то это зачем, Алек? У тебя большой оклад, на карманные расходы, думаю, хватает. Открытый счет в банке. Зачем же тебе наличные деньги? В какое-то мгновение Алек чуть было не сказал Сэму, как остро он нуждается именно в наличных деньгах. Но знал, что из этого ничего не выйдет. Фирма для Сэма Роффа была всем, и это делало его абсолютно бесчувственным ко всему остальному. Если бы ему стало известно, что Алек хоть в какой-то степени скомпрометировал фирму, он сделал бы все возможное, чтобы немедленно избавиться от него. Нет, Сэм Рофф был последним человеком, к которому он мог бы обратиться. К столу Алека приблизился швейцар «Уайта» в сопровождении человека, одетого в серую униформу посыльного. В руке он держал большой запечатанный конверт. – Прошу прощения, сэр Алек, – почтительно обратился к баронету швейцар, но этот человек настаивает, что обязан что-то передать вам лично в руки. – Благодарю вас, – сказал сэр Алек. Посыльный вручил ему конверт и в сопровождении швейцара пошел к выходу. Алек долго смотрел на конверт, прежде чем вскрыл его. Перечтя содержимое три раза, скомкал бумагу. Глаза его медленно наполнились слезами. 6. НЬЮ-ЙОРК. ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 СЕНТЯБРЯ – 11.00 Частный «Боинг 707-320» заходил на посадку в аэропорту «Кеннеди», дождавшись наконец своей очереди на приземление. Полет был долгим и утомительным, и Рис Уильямз вконец измучился: за все время полета он, как ни пытался, так и не смог заснуть. На этом самолете он часто летал с Сэмом Роффом. И теперь постоянно ощущал его незримое присутствие в нем. Элизабет Рофф ждала его. В телеграмме из Стамбула Рис просто сообщил ей, что прилетает на следующий день. Он, конечно, мог бы сообщить ей по телефону о смерти отца, но считал, что она заслуживает большего уважения. Самолет был уже на земле и подруливал к терминалу. У Риса почти не было багажа, и он быстро прошел таможенный досмотр. Снаружи серое, блеклое небо предвещало скорые заморозки. У бокового входа его ожидал лимузин, чтобы отвезти на Лонг-Айленд, в дом Сэма Роффа, где его ждала Элизабет. В пути Рис попытался отрепетировать те слова, которые он скажет Элизабет, чтобы хоть как-нибудь смягчить удар, но едва Элизабет открыла входную дверь, как все ранее заученные слова мигом вылетели у него из головы. Всякий раз, встречая Элизабет, Рис как бы заново поражался ее красоте. Внешностью она пошла в мать, унаследовав от нее те же аристократические черты, те же жгучие глаза, обрамленные длинными, тяжелыми ресницами. Кожа ее была белой и мягкой, волосы черные, с отливом, тело точеным и упругим. Одета она была в кремового цвета шелковую блузку с открытым воротником, плиссированную серую фланелевую юбку и желтовато-коричневые туфельки. В ней ничего не было от той неуклюжей маленькой девочки, гадкого утенка, которого Рис впервые увидел девять лет тому назад. Она превратилась в красивую, умную, сердечную и знающую себе цену женщину. Теперь она улыбалась, радуясь его приходу. Она взяла его за руку и сказала: – Входи, Рис. И повела его в отделанную дубом библиотеку. – Ты прилетел вместе с Сэмом? Теперь от горькой правды не уйти! Рис набрал в грудь побольше воздуха и сказал: – С Сэмом случилось несчастье, Лиз. Он видел, как краска мгновенно сошла с ее лица. Она молча ждала, что он скажет дальше. – Он погиб. Она стояла, не шелохнувшись. Когда наконец заговорила, Рис едва расслышал ее слова. – Что… что случилось? – У нас пока нет подробностей. Они шли по леднику, оборвалась веревка. Он упал в пропасть. – Удалось найти? Она закрыла глаза, но тотчас вновь их открыла. – Бездонную пропасть. Ее лицо стало мертвенно-бледным. Рис всполошился. – Тебе плохо? Она быстро улыбнулась и сказала: – Нет, все в порядке, спасибо. Хотите чаю или чего-нибудь поесть? Он с удивлением взглянул на нее, попытался что-то сказать, но потом сообразил в чем дело. Она была в шоке и говорила, не понимая, что говорит. Глаза ее неестественно блестели, и на лице застыла учтивая улыбка. – Сэм был большой спортсмен, – сказала Элизабет. – Вы видели его призы. Он ведь всегда был победителем, да? Вы знаете, что он уже поднимался на Монблан? – Лиз… – Да, конечно, вы знаете. Вы же сами однажды были с ним, ведь так, Рис? Рис не мешал ей выговориться, защитить себя баррикадой слов от момента, когда она один на один останется со своим горем. На какое-то мгновение, пока он слушал, его память живо воскресила образ маленькой, легко ранимой девочки, какой он увидел ее впервые, слишком чувствительной и робкой, чтобы уметь защитить себя от жестокой реальности. Сейчас она была в таком нервном возбуждении, так напряжена и неестественно спокойна и одновременно так хрупка и беззащитна, что Рис не выдержал: – Позволь, я вызову доктора, – сказал он. – Он тебе даст что-нибудь ус… – Нет, нет. Со мной все в порядке. Если вы не возражаете, я пойду прилягу. Я, видимо, немного устала. – Мне остаться? – Нет, спасибо, не надо. Уверяю вас, в этом нет никакой необходимости. Она проводила его до двери и, когда он уже садился в машину, вдруг позвала: – Рис! Он обернулся. – Спасибо, что заехали. О господи  ! Много часов спустя после отъезда Риса Уильямза Элизабет Рофф, уставившись в потолок, лежала на своей кровати и наблюдала за постепенно сменяющими друг друга узорами, которые неяркое сентябрьское солнце рисовало на потолке. И боль прошла. Она не приняла успокоительного, так как хотела, чтобы боль пришла. Этим она обязана Сэму. Она выдержит ее, потому что была его дочерью. И она осталась неподвижно лежать и лежала так весь день и всю ночь, думая ни о чем, думая обо всем, вспоминая и заново все переживая. Она смеялась и плакала и сама сознавала, что находится в состоянии истерии. Но это ее мало беспокоило. Все равно никто ее сейчас не видит и не слышит. Среди ночи она вдруг почувствовала, что зверски голодна, пошла на кухню, в один присест уплела огромный сандвич, и ее тотчас стошнило. Но легче от этого не стало. Боль, переполнявшая ее, не утихла. Мыслями она унеслась назад, в годы, когда отец был еще жив. Из окна своей спальни она видела, как встает солнце. Некоторое время спустя в дверь постучала одна из служанок, Элизабет сказала, что ей ничего не надо. Вдруг зазвонил телефон, и сердце у нее радостно подпрыгнуло: «Это Сэм!» Но, вспомнив, отдернула руку. Он никогда больше не позвонит ей. Она никогда не услышит его голоса. Никогда не увидит его. Бездонная пропасть! Бездонная. Элизабет лежала, и ее омывали волны прошлого, и она вспоминала, вспоминала все, как было. 7 Рождение Элизабет Роуаны Рофф ознаменовалось двойной трагедией. Меньшей трагедией была смерть ее матери во время родов. Большей трагедией было то, что Элизабет родилась девочкой. В течение девяти месяцев до того, как она появилась на свет из утробы матери, она была самым долгожданным ребенком, наследником огромной империи, мультимиллиардного гиганта, концерна «Рофф и сыновья». Жена Сэма Роффа Патриция до замужества была черноволосой, удивительной красоты девушкой. Многие женщины стремились выйти замуж за Сэма Роффа из-за его положения в обществе, из-за престижа называться его женой, из-за его богатства. Патриция вышла за него замуж, так как полюбила его. Это было самой худшей из причин, ибо женитьба для Сэма Роффа была чем-то сродни коммерческой сделке, и Патриция идеально отвечала его замыслам. У Сэма не хватало ни времени, ни желания быть семейным человеком. В его жизни ничему не было места, кроме «Роффа и сыновей». Фанатично преданный компании, он требовал от окружающих того же. Достоинства Патриции признавались лишь в той мере, в какой они должны были способствовать облагораживанию образа компании. К тому времени, как Патриция поняла, куда привела ее любовь, было уже поздно. Сэм определил положенную ей роль, и она блестяще справлялась с ней. Она была великолепной хозяйкой, великолепной миссис Сэм Рофф. Она не получала от него никакой любви взамен и со временем научилась платить ему той же монетой. Она просто обслуживала Сэма, то есть фактически была такой же служащей компании, как самая последняя секретарша. Ее рабочий день длился ровно двадцать четыре часа в сутки, по первому зову она была обязана лететь туда, куда указывал ей Сэм, развлекать сильных мира сего, уметь в кратчайший срок организовать званый обед на сотню персон, накрыв столы свежими, хрустящими от крахмала, тяжелыми, с обильной вышивкой скатертями. На них, переливаясь всеми цветами радуги, стоял хрусталь и тускло блестело георгианское серебро. Патриция была одной из недвижимостей концерна, на которую не распространялось право биржевого оборота. Она стремилась во что бы то ни стало оставаться красивой и вела спартанский образ жизни. У нее была великолепная фигура, одежду ей шили по эскизам Норелля в Нью-Йорке, Шанель в Париже, Хартнелла в Лондоне и молодой Сибиллы Коннолли в Дублине. Ее драгоценности специально создавались для нее Шлумбергом и Булгари. Жизнь ее была расписана по минутам, безрадостна и пуста. Когда она забеременела, все мгновенно переменилось. Сэм Рофф был единственным наследником мужского пола династии Роффов и она понимала, как отчаянно ему нужен сын. Теперь она сделалась средоточием его надежды, королевой-матерью, ожидавшей рождение принца, который со временем унаследует все королевство. Когда Патрицию везли рожать, он нежно пожал ей руку и сказал: – Спасибо тебе. Тридцать минут спустя она умерла от эмболии, закупорки сосудов, и так и не узнала, что не оправдала ожиданий своего мужа. Сэм Рофф нашел в своем забитом деловыми свиданиями и поездками графике время, чтобы похоронить жену, и затем стал думать, что ему делать с новорожденной девочкой. Через неделю после рождения Элизабет была привезена домой и отдана на попечение няни, одной из целой серии нянь в ее жизни. В течение первых пяти лет Элизабет редко видела своего отца. Он был не более чем расплывчатое пятно, незнакомец, который изредка появлялся и тут же бесследно исчезал. Он был в постоянных разъездах, и Элизабет служила ему всегдашней помехой, которую приходилось возить с собой, как ненужный багаж. Один месяц Элизабет могла жить в их доме на Лонг-Айленде, с кегельбаном, теннисным кортом, бассейном и площадкой для игры в сквош. Через пару недель очередная няня запаковывала ее вещи, и она оказывалась на их вилле в Биаррице. Там было пятьдесят комнат и тридцать акров обширного парка вокруг дома, и Элизабет постоянно не могли там нигде отыскать. Помимо этого Сэм Рофф владел огромной двухэтажной квартирой, надстроенной на крыше небоскреба «Бикман плейс», и виллой на Коста-Смеральда на Сардинии. Элизабет побывала везде, переезжая с квартиры на виллу, с виллы в особняк и так далее, фактически выросла среди всей этой чрезмерной роскоши. Но она всегда чувствовала себя посторонней, по ошибке попавшей в этот красивый праздник, устроенный ей незнакомыми и не любившими ее людьми. Сделавшись старше, Элизабет поняла, что значило быть дочерью Сэма Роффа. Как и ее мать, она стала духовной жертвой компании. Она не знала, что такое семейное тепло, потому что у нее не было семьи, только платные заменители ее да маячившая в отдалении фигура отца, который совсем ею не интересовался, так как был всецело занят делами компании. Патриция нашла в себе силы примириться со своим положением, но для ребенка это было сплошной пыткой. Элизабет чувствовала себя ненужной и нелюбимой, отчаянию ее не было границ. В конце концов она во всем обвинила себя. И попыталась во что бы то ни стало завоевать любовь отца. Когда Элизабет пошла в школу, она стала приносить с собой оттуда разные поделки, сделанные в классе: детские рисунки, акварели, кривобокие пепельницы, и никому до его прихода не давалось к ним прикоснуться, чтобы он увидев их, удивился, обрадовался и сказал: «Здорово, Элизабет! Ты очень талантлива». Когда он возвращался из очередной поездки, она приносила ему эти дары любви, а он, рассеянно глядя на них, говорил: – Художницы из тебя явно не получится. Иногда, просыпаясь среди ночи, Элизабет спускалась вниз по длинной винтовой лестнице их квартиры на «Бикман плейс» и, пройдя огромный, похожий на пещеру зал, с замиранием сердца, словно это было какое-то святилище, вступала в кабинет отца. Это была его комната, где он работал, подписывал какие-то важные бумаги, управлял миром. Элизабет подходила к его огромному, крытому кожей рабочему столу и медленно гладила его. Потом садилась в кресло. Так она себя чувствовала ближе к отцу. Находясь там, где бывал он, сидя в том же кресле, где сиживал он, она чувствовала себя его частицей. Мысленно она беседовала с ним, и он заинтересованно слушал все, что она говорила. Однажды, когда Элизабет вот так сидела в его кресле, в кабинете неожиданно вспыхнул свет. На пороге стоял отец. Он увидел сидящую у стола Элизабет в тонкой ночной рубашке и спросил: – Что ты тут делаешь одна в темноте? Он подхватил ее на руки и понес наверх, в кровать, и Элизабет всю ночь не сомкнула глаз, вспоминая в мельчайших подробностях, как его руки прижимали ее к себе. После этого случая она каждую ночь спускалась вниз и, сидя в кабинете, ждала, когда он придет и отнесет ее наверх, но этого больше не повторилось. Никто никогда не говорил с Элизабет о ее матери, но в гостиной висел большой портрет Патриции в полный рост, и Элизабет часами могла смотреть на него. Затем она оборачивалась к зеркалу. Уродина! Зубы ее были стянуты пластинами, и она выглядела как пугало. «Понятно, почему отец не любит меня», – думала Элизабет. У нее вдруг неожиданно проснулся зверский аппетит, и она начала быстро набирать в весе. Причина была смехотворно простой: если она будет толстой и уродливой, думала она, никто не станет сравнивать ее с матерью. Когда Элизабет исполнилось двенадцать лет, она стала ходить в закрытую частную школу на Ист-Сайд в Манхэттене. Ее туда на роскошном «роллс-ройсе» привозил шофер. Она входила в класс и сидела там молчаливо и угрюмо, занятая своими мыслями, не обращая внимания на окружающих. Она никогда не задавала вопросов. Когда спрашивали ее, не знала, что отвечать. Учителя вскоре перестали обращать на нее внимание. Обсудив между собой ее поведение, они единодушно пришли к убеждению, что она самый избалованный ребенок в мире. В конфиденциальном годовом отчете директрисе учительница Элизабет писала: «Нам так и не удалось достигнуть каких-то значительных успехов с Элизабет Рофф. Она чурается своих сверстников и не принимает участия в классных мероприятиях, но трудно сказать, делает ли она это потому, что не желает прилагать никаких усилий, или потому, что не способна выполнять никаких заданий. Она надменна и эгоистична. Не будь ее отец одним из основных благотворителей школы, я бы настоятельно рекомендовала немедленно исключить ее». Расстояние между этим годовым отчетом и реальностью равнялось многим световым годам. Правдой же было то, что у Элизабет не было брони, которая бы надежно защитила ее от ужасного одиночества, полностью поглотившего ее. Ее переполняло глубокое чувство своей собственной ненужности, и она боялась искать себе друзей из страха, что те сразу поймут, насколько она ничтожна и нелюбима. Она не была надменной, она была патологически застенчивой. Она чувствовала себя чужой в том мире, где обитал ее отец. Она чувствовала себя чужой всюду и везде. Ей претило, что ее привозят в школу на «роллс-ройсе», так как внушила себе, что не заслуживает этого. В классе она знала ответы на вопросы, которые задавали учителя, но не смела раскрыть рта и тем самым обратить на себя внимание. Она любила читать и ночью, в постели, буквально проглатывала книгу за книгой. Она часто грезила наяву. О, что это были за мечты! Вот она с отцом в Париже, и они катят по Булонскому лесу в экипаже, и он приглашает ее в свой рабочий кабинет, огромную залу, похожую на собор Св. Патрика, и люди то и дело начинают входить к нему с важными бумагами на подпись, а он прогоняет их, говоря: – Вы, что, не видите, что я занят? Я беседую со своей дочерью Элизабет. Вот они с отцом в Швейцарии, скользят на лыжах вниз по склону, холодный ветер обжигает им лица, и вдруг отец падает и вскрикивает от боли, так как сломал себе ногу, и она говорит: – Не беспокойся, папа! Я позабочусь о тебе. И она стремительно мчится к больнице и говорит: – Быстро! Мой отец сломал себе ногу. И тотчас дюжина врачей в белых халатах привозят его в операционную, и она рядом с ним, у его кровати, и кормит его с ложечки (видимо, все-таки он сломал себе руку, а не ногу), и в палату входит ее мать, каким-то образом ожившая, а отец ей говорит: – Патриция, я не могу тебя принять. Видишь, я разговариваю с дочерью. Или они живут на вилле на Сардинии, слуги их покинули, и Элизабет собственноручно готовит ему обед. Он просит добавки после каждого блюда и говорит: – Ты готовишь гораздо лучше, чем твоя мать. Сцены с отцом обычно завершались одним и тем же эпизодом. В прихожей раздавался звонок, и в комнату входил высокий мужчина, гораздо выше отца, и начинал умолять Элизабет выйти за него замуж, а отец говорил: – Элизабет, пожалуйста, не покидай меня. Я не могу без тебя. Из всех домов, в которых росла Элизабет, больше всего она любила виллу на Сардинии. Вилла была не самой большой из владений Сэма Роффа, но одной из самых красивых и приятных. Остров Сардиния сам по себе манил ее. Опоясанный скалами, он величественно выступал из моря в 160 милях к юго-западу от итальянского берега – восхитительная панорама гор, моря и зеленых долин. Его огромные вулканические утесы вышли из глубин первозданного моря тысячи лет назад, береговая линия плавным полукругом уходила в неведомые дали, и Тирренское море голубой каймой обступало его со всех сторон. Элизабет дышала и не могла надышаться особыми запахами острова, морских ветров и лесов и желто-белой macchia, знаменитого цветка, запах которого так любил Наполеон. На острове в изобилии росли кусты corbeccola, доходившие высотой до шести футов, – их ягоды по вкусу напоминали землянику – и quarcias, огромные дубы, кору которых поставляли на материк, где из нее делали пробки для винных бутылок. Она любила слушать поющие скалы, таинственные огромные валуны с пробитыми в них насквозь отверстиями. Когда дули ветры, скалы издавали жуткий плачущий звук, словно стенали загубленные души. Ветры! Элизабет знала их все наперечет. Мистраль и penente, трамонтана и grecate, и ветры с востока. Мягкие ветры и свирепые ветры. И ужасный сирокко, теплый ветер из Сахары. Вилла Роффов на Коста-Смеральда, над Порто-Черво, на вершине морского утеса, скрытая зарослями можжевельника и дикой, с горькими плодами, сардинской оливы. Сверху открывался великолепный вид на бухту, располагавшуюся глубоко внизу, и беспорядочно разбросанные вокруг нее по зеленым холмам оштукатуренные снаружи каменные дома самых разнообразных собранных вместе окрасок – картина, придумать которую может разве что фантазия ребенка. Вилла также была каменной с внутренними перекрытиями из огромных бревен. Она была построена в несколько ярусов, с большими удобными комнатами, у каждой из которых имелся свой балкон, а внутри – камин. Гостиная и столовая были снабжены окнами с панорамным видом острова. Легкая кружевная лестница вела наверх, где располагались четыре спальные комнаты. Мебель великолепно сочеталась с окружением. Простые деревянные столы и скамейки и мягкие кресла. На окнах висели отделанные бахромой белые шерстяные занавески, сотканные вручную на острове, полы были выложены разноцветными сардинскими cerasarda и тосканскими плитками. В ванных и спальнях лежали шерстяные коврики, раскрашенные традиционным растительным узором. Поражало обилие картин в доме: смесь французских импрессионистов, итальянских мастеров и сардинских примитивистов. В передней висели портреты Сэмюэля Роффа и Терении Рофф, прапрадедушки и прапрабабушки Элизабет. Больше всего в доме Элизабет любила комнату в башенке с конусообразной черепичной крышей. В комнату со второго этажа вела узкая лестница. Сэму башенная комната служила кабинетом. Внутри нее стоял большой рабочий стол и вращающееся кресло. Вдоль стен рядами выстроились книжные шкафы, на стенах висели карты, большей частью относящиеся к империи Роффов. Двустворчатая дверь вела на маленький балкон, нависавший над пропастью, смотреть в которую Элизабет боялась, так как от страха у нее кружилась голова. Именно в этом доме в тринадцать лет Элизабет обнаружила истоки своей семьи и впервые в жизни почувствовала, что разрушилась стена одиночества, что она частица большого целого. Все началось в тот день, когда она нашла Книгу. Отец Элизабет уехал в Олбию, и от нечего делать она поднялась в башенную комнату. Книги на полках ее не интересовали, так как она давно уже выяснила, что это были книги по фармакологии, фармакогнозии, интернациональным корпорациям и международному праву. Скучно и неинтересно. Некоторые из книг были раритетами и хранились под стеклом. Среди них были два тома на латинском языке, один под названием «Circa Instans», написанный в средние века, другой назывался «De Materia Medica». Так как в школе Элизабет учила латынь, она решила из любопытства просмотреть один из томов и открыла стекло, чтобы снять его с полки. Позади него она увидела еще один том. Элизабет сняла его с полки. Он был толстым, обтянутым кожей и без названия. Заинтригованная Элизабет открыла его. И словно отворила дверь в другой мир. Это была биография ее прапрадедушки Сэмюэля Роффа, изданная на английском языке и отпечатанная частным образом на пергаменте. На томе не было имени автора и не стояло никакой даты, но Элизабет была уверена, что книге более ста лет, так как большинство страниц выцвели, другие пожелтели и потрепались от старости. Но все это были пустяки. Главным было содержание, история, дававшая жизнь портретам, висевшим на стене внизу. Элизабет сотни раз проходила мимо этих портретов, на которых были изображены мужчина и женщина, одетые в старомодные костюмы. Мужчина был некрасив, но в нем чувствовалась внутренняя сила и ум. У него были светлые волосы, славянское широкоскулое лицо и острые ясно-голубые глаза. Женщина была красавицей. Темноволосая, с безукоризненной кожей и глазами черными, как смоль. На ней было белое шелковое платье, плащ внакидку и парчовый корсаж. Незнакомцы, которые ничего не значили для Элизабет. И вот теперь в башенной комнате, когда Элизабет открыла Книгу и начала читать, Сэмюэль и Терения ожили. Она почувствовала, как время вдруг потекло вспять, и она вместе с Сэмюэлем и Теренией очутилась в краковском гетто 1853 года. И чем дальше она читала, тем больше узнавала о своем прапрадедушке Сэмюэле, основателе «Роффа и сыновей», неисправимом романтике и авантюристе. И убийце. 8 Самым первым воспоминанием Сэмюэля Роффа, читала Элизабет, была смерть матери в 1855 году во время погрома, когда Сэмюэлю исполнилось пять лет. Самого его спрятали в подвале деревянного дома, который Роффы занимали вместе с другими семьями в краковском гетто. Когда, после бесконечно медленно тянувшихся часов, бесчинства вконец окончились и единственным звуком, раздававшимся на улицах, был безутешный плач по погибшим, Сэмюэль вылез из своего укрытия и пошел искать на улицах гетто свою маму. Мальчику казалось, что весь мир объят огнем. Небо покраснело от горящих вокруг деревянных построек. То там, то сям огонь мешался с клубами черного густого дыма. Оставшиеся в живых мужчины и женщины, обезумев от пережитого ужаса, искали среди пожарищ своих родных и близких или пытались спасти остатки своих домов и лавок, вынести из огня хоть малую толику своих жалких пожитков. Краков середины девятнадцатого века мог похвастать своей пожарной командой, но евреям запрещалось пользоваться ее услугами. Здесь, в гетто, на окраине города, им приходилось вручную бороться с огнем, воду ведрами таскали из колодцев и, передавая по цепочке, опрокидывали в пламя. Вокруг себя маленький Сэмюэль видел смерть и разорение, искалеченные мертвые тела брошенных на произвол судьбы мужчин и женщин, словно они были поломанные и никому не нужные куклы, голых и изнасилованных женщин, плачущих и зовущих на помощь детей. Он нашел свою мать. Она лежала прямо на мостовой, лицо ее было в крови, она едва дышала. Мальчик присел на корточки рядом с ней с бьющимся от страха сердечком. – Мама! Она открыла глаза и попыталась что-то сказать, и Сэмюэль понял, что она умирает. Он страстно хотел спасти ее, но не знал, как это сделать, и, когда стал вытирать кровь с ее лица, она умерла. Позже Сэмюэль видел, как рабочие погребальной конторы осторожно выкапывали землю из-под тела матери. Земля была сплошь пропитана кровью, а согласно Торе человек должен явиться своему Господу целым. Эти события и заронили в Сэмюэле желание стать доктором. Семья Роффов жила вместе с восемью другими семьями в узком трехэтажном деревянном доме. Сэмюэль обитал вместе с отцом, матерью и тетушкой Рахиль в маленькой комнатушке и за всю свою короткую жизнь ни разу не спал и не ел один. Рядом обязательно раздавались чьи-либо голоса. Но Сэмюэль и не стремился к уединению, так как понятия не имел, что это такое. Вокруг него всегда кипела жизнь, и это было в порядке вещей. Каждый вечер Сэмюэля, его родственников, друзей и всех других евреев иноверцы загоняли на ночь в гетто, как те загоняют своих коз, коров и цыплят. Когда садилось солнце, огромные двустворчатые деревянные ворота запирались на замок. На восходе ворота отпирались огромным железным ключом, и еврейским лавочникам позволялось идти в Краков торговать с иноверцами, но на закате дня они обязаны были вернуться назад. Отец Сэмюэля, выходец из России, спасаясь от погрома, бежал из Киева в Польшу. В Кракове он и встретил свою будущую жену. С вечно согбенной спиной, седыми клочьями волос и изможденным лицом, отец был уличным торговцем, возившим по узким и кривым улочкам гетто на ручной тележке свои незамысловатые товары: нитки, булавки, дешевые брелки и мелкую посуду. Мальчиком Сэмюэль любил бродить по забитым толпами народа, шумным булыжным мостовым. Он с удовольствием вдыхал запах свежеиспеченного хлеба, смешанный с ароматами вялившейся на солнце рыбы, сыра, зрелых фруктов, опилок и выделанной кожи. Он любил слушать певучие голоса уличных торговцев, предлагавших свои товары, и резкие гортанные выкрики домохозяек, бранившихся с ними за каждую копейку. Поражало разнообразие предлагаемых коробейниками товаров: ткани и кружева, тик и пряжа, кожи и мясо, и овощи, и иглы, и туалетное мыло, ощипанные цыплята, сладости, пуговицы, напитки и обувь. В день, когда Сэмюэлю исполнилось двенадцать лет, отец впервые взял его с собой в Краков. Мысль о том, что он выйдет за запретные ворота и своими глазами увидит город иноверцев, уже сама по себе заставляла его сердце биться сильнее. В шесть часов утра Сэмюэль, одетый в единственный выходной костюм, стоял в темноте рядом со своим отцом перед огромными запертыми воротами, окруженный глухо гудящей толпой мужчин с грубо сколоченными тележками, тачками, возками. Было холодно и сыро, и Сэмюэль зябко кутался в поношенное пальто из овечьей шерсти, накинутое поверх костюма. После, казалось, нескончаемо томительных часов ожидания на востоке наконец показался ярко-оранжевый краешек солнца, и толпа радостно встрепенулась. Прошло еще несколько мгновений, и огромные деревянные створки ворот медленно распахнулись и, словно трудолюбивые муравьи, хлынули сквозь них к городу потоки уличных торговцев. Чем ближе подходили они к чудесному страшному городу, тем сильнее билось сердце Сэмюэля. Впереди над Вислой маячили крепостные валы. Сэмюэль на ходу крепко прижался к отцу. Он был в самом Кракове, окруженный ужасными «гоим», иноверцами, теми, кто каждую ночь запирал их в гетто. Он исподтишка бросал быстрые взгляды на прохожих и дивился, как сильно они отличались от них. У них не было пейсов, никто из них не носил бекеши, и лица мужчин были выбриты. Сэмюэль с отцом шли вдоль Планты, направляясь к рынку, возле которого прошли мимо огромного здания суконной мануфактуры и костела Св. Марии со сдвоенными башенками. Такого великолепия Сэмюэлю никогда еще не доводилось видеть. Новый мир был наполнен чудесами. Прежде всего его переполняло возбуждающее чувство свободы и огромного пространства, отчего у него перехватило дыхание. Каждый дом на улице стоял отдельно, а не впритык к другому, как в гетто, и перед многими из них зеленели небольшие садики. В Кракове, думал Сэмюэль, все, очевидно, миллионеры. Вместе с отцом Сэмюэль обходил поставщиков, у которых отец покупал товары и бросал их в тележку. Когда тележка наполнилась, они повернули в сторону гетто. – Давай еще немного побудем здесь, – попросил Сэмюэль. – Нет, сынок. Мы должны идти домой. Но Сэмюэль не хотел идти домой. Впервые в жизни он вышел за ворота гетто, и переполнявший его восторг будоражил сердце и кружил голову. Чтобы люди могли вот так, свободно,  Ñ…одить куда и где им вздумается… Почему он родился не здесь, а там, за воротами? Но минуту спустя он уже стыдился этих своих предательских, кощунственных мыслей. В ту ночь Сэмюэль долго не мог заснуть, все думал о Кракове, вспоминая его красивые дома с цветочками и садиками перед их фасадом. Надо найти способ стать свободным. Ему хотелось поговорить об этом с кем-нибудь, кто бы понял его, но такого человека среди его знакомых не было. Элизабет отложила Книгу и, закрыв глаза, ясно представила себе и одиночество Сэмюэля, и его восторг, и его разочарование. Вот тогда-то к ней и пришло ощущение сопричастности, она почувствовала себя частицей Сэмюэля, а он был частицей ее. В ее жилах текла его кровь. От счастья и переполнявшего ее восторга у нее кружилась голова. Элизабет услышала, как по подъемной аллее прошуршали шины, вернулся отец, и она быстро убрала Книгу на место. Ей так и не удалось дочитать ее на вилле, но, когда она возвратилась в Нью-Йорк, Книга была при ней, надежно спрятанная на дне чемодана. 9 После теплых солнечных дней на Сардинии зимний Нью-Йорк показался настоящей Сибирью. Улицы были завалены снегом, перемешанным с грязью, с Ист-Ривер дул холодный, пронизывающий ветер, но Элизабет всего этого не замечала. Она жила в Польше, в другом столетии, и вместе с прапрадедушкой переживала все его приключения. Вернувшись из школы, Элизабет стремглав неслась к себе в комнату, запиралась изнутри и доставала Книгу. Сначала она хотела расспросить отца о том, что читала, но боялась, что он отберет у нее Книгу. Чудесным, неожиданным образом именно старый Сэмюэль вселил в нее мужество и поддержал ее в самые трудные для нее минуты. Элизабет казалось, что судьбы их очень схожи. Как и она, он был одинок, и ему не с кем было поделиться своими мыслями. И так как они были одного возраста – хотя их и разделяло целое столетие, – она полностью отождествляла себя с ним. Сэмюэль хотел стать доктором. Только трем врачам разрешалось лечить тысячи людей, согнанных в антисанитарную, эпидемически опасную, скучную среду гетто; и из всех трех самым преуспевающим был доктор Зено Уал. Его дом возвышался над более бедными соседями, как замок над трущобами. Дом был в три этажа, на окнах висели крахмальные занавески, и сквозь них иногда просвечивалась стоявшая в комнатах полированная мебель. Сэмюэль представлял себе, как внутри дома доктор консультирует пациентов, лечит их недуги, всячески помогает им выздороветь, другими словами делает то, о чем Сэмюэль мог только мечтать. Конечно, наивно думал он, если доктор Уал обратит на него внимание, он, несомненно, поможет ему стать врачом. Но для Сэмюэля доктор Уал был так же недосягаем, как и иноверцы, жившие за запретной стеной в Кракове. Иногда Сэмюэль встречал доктора Зено Уала на улице, когда тот, занятый беседой с одним их своих коллег, следовал мимо него. Однажды, когда Сэмюэль проходил мимо дома Уала, тот вышел из него вместе со своей дочерью. Она была ровесницей Сэмюэля и такой красавицей, каких он еще не видывал. Увидев ее впервые, Сэмюэль сразу же понял, что она станет его женой. Он, правда, не знал, как это чудо произойдет, но был уверен, что оно не может не произойти. Под любыми предлогами он теперь стал ежедневно приходить к этому дому, чтобы хоть одним глазком взглянуть на нее. Однажды, проходя мимо ее дома с каким-то поручением, он услышал звуки пианино, доносившиеся сверху, и понял, что это она  Ð¸Ð³Ñ€Ð°ÐµÑ‚. Он должен ее увидеть. Оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто не смотрит на него, он подошел к дому. Музыка слышалась сверху, прямо у него над головой. Сэмюэль немного отступил назад и оглядел стену. Там было за что ухватиться, и он тотчас стал карабкаться наверх. Второй этаж оказался выше, чем он предполагал, глядя на него снизу, и, еще не достигнув окна, он уже оказался на высоте в десять футов от земли. Когда ненароком посмотрел вниз, у него закружилась голова. Музыка теперь звучала громче, и ему казалось, что она играла специально для него. Он ухватился за выступ и подтянулся ближе к подоконнику. Глазам его предстала изысканно меблированная гостиная. Девушка сидела за золотисто-белым пианино, а позади нее, в кресле, примостился доктор Уал и читал книгу. Но Сэмюэль не смотрел на него. Во все глаза смотрел он на прелестное создание, находившееся всего в нескольких шагах от него. О, как он любил ее! Он обязательно совершит что-нибудь героическое и яркое, и тогда она влюбится в него! Он будет… Сэмюэль так увлекся своей мечтой, что не заметил, как оступился и стал падать. Он вскрикнул и, прежде чем упал, успел заметить в окне два испуганных лица, уставившихся на него. Очнулся он на операционном столе в кабинете доктора Уала, просторной комнате со множеством медицинских шкафчиков и россыпями различных хирургических инструментов. Уал держал у него под носом дурно пахнущий комок ваты. Сэмюэль закашлялся и сел. – Так-то оно лучше, – сказал доктор Уал. – Надо было бы вырезать тебе мозги, но сомневаюсь, что они у тебя есть. Что ты хотел украсть, негодник? – Украсть? Ничего! – с негодованием сказал Сэмюэль. – Как тебя звать? – Сэмюэль Рофф. Пальцы доктора стали ощупывать правое запястье Сэмюэля. Мальчик дернулся и вскрикнул от боли. – Гм. У тебя перелом запястья, Сэмюэль Рофф. Может быть, полиция тебя вылечит? Сэмюэль аж застонал от тоски. Он представил себе, что случится, когда полиция с позором доставит его домой. Тетушку Рахиль наверняка хватит сердечный удар, а отец просто убьет его. Но самое главное, он теперь навсегда потеряет надежду уговорить дочь доктора Уала стать его женой. Ведь теперь он преступник, меченый. Вдруг Сэмюэль почувствовал, как неожиданно доктор сильно дернул его за руку. На какое-то мгновение у него от боли потемнело в глазах. Очнувшись, он с удивлением взглянул на доктора. – Все в порядке, – сказал тот. – Я вправил тебе запястье. Он начал накладывать шину. – Ты что, живешь где-нибудь неподалеку, Сэмюэль Рофф? – Нет, доктор. – Что-то уж больно часто встречаю тебя возле своего дома? – Да, доктор. – Почему? Почему?  Ð•ÑÐ»Ð¸ он скажет правду, доктор Уал засмеет его. – Хочу стать врачом, – неожиданно для самого себя выпалил Сэмюэль. Уал недоверчиво посмотрел на него. – Именно поэтому  Ñ‚Ñ‹, как вор, взобрался ко мне? И тут Сэмюэль стал рассказывать ему все по порядку. О своей матери, о том, как она умерла у него на глазах, об отце, о первом визите в Краков, о том, как ему претит быть на ночь запираемым, как скотина, в гетто. Он даже рассказал о чувствах, которые он питает к его дочери. Он говорил, а доктор молча слушал. К концу рассказа Сэмюэль сам понял всю нелепость своих притязаний и прошептал: – Я… я очень сожалею о своем поступке. Доктор Уал некоторое время молча смотрел на него, а потом сказал: – И я сожалею. Но не о том, что произошло сегодня. Я сожалею вообще о нашей жизни, о всех нас, о себе и о тебе. Всяк человек несвободен, но страшно, когда он несвободен по воле другого человека. Сэм недоуменно взглянул на него. – Я не понимаю, о чем вы говорите, доктор. Доктор вздохнул. – Когда-нибудь поймешь. Он встал, подошел к столу, выбрал трубку и медленно стал набивать ее табаком. – Думаю, Сэмюэль Рофф, тебе сегодня здорово не повезло. Он зажег спичку, прикурил и, задув спичку, повернулся к юноше. – Не потому, что сломал запястье. Это заживет. Сейчас я тебе сделаю такое, что заживет не так быстро. Сэмюэль, широко раскрыв глаза, неотрывно смотрел на доктора. Тот же подошел к нему совсем близко, и, когда заговорил, голос его был мягок. – У немногих людей есть мечта. У тебя же две мечты. Боюсь, что мне придется обе их разрушить. – Я не… – Слушай меня внимательно, Сэмюэль. Ты никогда не сможешь стать врачом – здесь не сможешь. Только троим из нас разрешено практиковать в гетто. Десятки искусных врачей ждут, когда кто-либо из нас троих выйдет на покой или умрет, чтобы занять его место. У тебя нет никаких шансов. Ты родился в плохое время и в плохом месте. Понимаешь меня, мальчик? Сэмюэль судорожно сглотнул. – Да, доктор. Доктор немного помолчал, затем вновь заговорил: – Теперь относительно твоей второй мечты – думаю, она тоже нереализуема. У тебя нет шансов жениться на Терении. – Почему? – спросил Сэмюэль. Уал взглянул ему прямо в глаза. –  Почему?  Ð”а по той же причине, по которой ты не можешь стать врачом. Мы живем по неписанным законам и традициям. Моя дочь выйдет замуж за человека своего круга, человека, который в состоянии содержать ее в таком окружении, в каком она выросла и была воспитана. Она выйдет за образованного человека: юриста, доктора или раввина. Тебе же придется выкинуть ее из своей головы. Но… Доктор уже мягко подталкивал его к двери. – Будь осторожен со сломанной рукой и постарайся не пачкать бинтов. – Да, доктор, – сказал Сэмюэль. – Спасибо. Доктор Уал внимательно посмотрел на умное лицо стоявшего перед ним юноши. – Прощай, Сэмюэль Рофф. На следующий день пополудни Сэмюэль позвонил во входную дверь дома Уалов. Доктор Уал видел из своего кабинета, как он шел по дому. Он знал, что не должен пускать его. – Впусти его, – сказал он горничной. И Сэмюэль стал приходить в дом Уалов по два, а то и по три раза в неделю. Он выполнял различные мелкие поручения доктора, и взамен тот позволял ему наблюдать, как лечит больных или готовит лекарства в своей лаборатории. Юноша смотрел, учился, запоминал. Он был одарен от природы. Доктор Уал наблюдал за ним с нарастающим чувством вины, так как фактически поощрял его стать тем, кем он никогда не сможет стать в гетто, но у него не хватило духу прогнать его. Случайно или нарочно, но в те дни, что Сэмюэль бывал у доктора, тут же оказывалась и Терения. То он сталкивался с ней, когда она проходила мимо лаборатории, то, когда выходила из дому, а однажды он столкнулся с ней наедине лицом к лицу на кухне, и у него так сильно заколотилось сердце, что он чуть не упал в обморок. Она посмотрела на него долгим испытывающим взглядом, затем учтиво кивнула и исчезла. Она обратила на него внимание! Первый шаг сделан! Остальное довершит время. Сэмюэль не сомневался в этом. Так решено свыше. Без Терении у него не было будущего. Если раньше он мечтал только о своем будущем, теперь он стал мечтать и за себя, и за нее. Он вытащит их обоих из этого проклятого гетто, этой вонючей, переполненной людьми, грязной тюрьмы. Он добьется в жизни огромных успехов. И эти успехи она разделит с ним. Хотя все это и было невозможно. Элизабет заснула над Книгой о Сэмюэле. Утром, проснувшись, она тщательно ее спрятала и стала одеваться, чтобы идти в школу. Но Сэмюэль не выходил у нее из головы. Как же он все-таки женился на Терении? Как выбрался из гетто? Как стал знаменитым? Элизабет жила Книгой и негодовала от того, что приходилось всякий раз возвращаться в двадцатый век. Одним из обязательных и наиболее ненавистных для Элизабет занятий был балет. Она влезала в свою розовую балетную пачку, подбегала к зеркалу и пыталась внушить себе, что у нее роскошная фигура. Но из зеркала на нее смотрела горькая правда: толстуха! Балетная пачка сидела на ней как на корове седло! Однажды, когда Элизабет уже шел пятнадцатый год, ее учительница танцев мадам Неттурова объявила, что через две недели у них состоится ежегодный показательный урок в концертном зале и что ученики должны пригласить на него своих родителей. Элизабет была в панике. Одна мысль, что ей придется выступать перед публикой, наполняла ее ужасом. Она этого не вынесет… Прямо перед мчащейся машиной улицу перебегает маленькая девочка. Элизабет видит это и пытается вырвать ее из когтей смерти. Увы, леди и джентльмены, шины проехали прямо по пальцам Элизабет Рофф, и она не в состоянии сегодня выступить перед вами… Растеряха-горничная роняет кусок мыла на верхней лестничной площадке. Элизабет, поскользнувшись на нем, падает с лестницы. У нее перелом бедра. «Ничего страшного, – говорит доктор, – через три недели все будет в порядке…» …О, как сладки были эти мечты! В день открытого урока Элизабет была абсолютно здорова, но на душе у нее скребли кошки. И опять ее выручит Сэмюэль. Она вспомнила, какого страху он натерпелся во время первого «визита» к доктору Уалу и как он поборол в себе этот страх и снова явился к нему. Она не подведет Сэмюэля. Она с честью выдержит предстоящее ей тяжкое испытание. Элизабет ничего не сказала отцу об открытом уроке. Раньше она честно приглашала его на различные вечера и встречи, на которых обязаны были присутствовать родители, но он всегда был занят. В тот вечер, когда Элизабет уже собралась идти на свой школьный вечер, домой неожиданно, после десятидневного отсутствия, возвратился отец. Проходя мимо ее комнаты, заглянул к ней и сказал: – Добрый вечер, Элизабет. Затем: – Ты здорово поправилась. Она густо покраснела и попыталась втянуть в себя живот: – Да, папа. Он хотел еще что-то сказать, потом передумал. – Как дела в школе? – Спасибо, нормально. – Трудности есть? – Нет, папа. – Отлично. Этот диалог уже тысячу раз повторялся раньше, ничего не значащий обряд обмена словами, их единственная форма общения. Как-дела-в—школе-спасибо-нормально-трудности-есть-нет-папа-отлично. Два незнакомца, обсуждающие погоду, не слушающие друг друга и взаимно не интересующиеся мнением другого. «Ну, одному-то из нас даже очень интересно», – думала Элизабет. Но в этот раз Сэм Рофф не прошел мимо, а остался на пороге, задумчиво глядя на нее. Он привык решать конкретные проблемы и, хотя чувствовал, что здесь явно что-то неладно, никак не мог взять в толк, что именно. И если бы нашелся некто, кто сказал бы ему правду, Сэм Рофф ответил бы ему: – Не говорите глупостей. У Элизабет нет ни в чем недостатка. Когда он повернулся, чтобы уйти, у Элизабет вдруг вырвалось: – Сегодня у нас показательный урок танцев. Но тебе, наверное, неинтересно? Не успели с ее губ сорваться эти слова, как она сама ужаснулась тому, что сказала. Неужели ей хотелось, чтобы он видел, как она неповоротлива и неуклюжа? Зачем она сказала ему про урок? Но она знала почему. Потому что она будет единственной из всего класса, чьи родители не придут на концерт. «Ну да ладно, – думала Элизабет, – он все равно откажется». Она упрямо тряхнула головой, злясь на себя, и отвернулась. И ушам своим не поверила, когда за ее спиной раздался голос отца: – Почему неинтересно? Очень даже интересно. Зал был переполнен родителями, родственниками и друзьями учеников, принимавших участие в показательном концерте. Танцы шли под аккомпанимент двух стоявших по обе стороны роялей. Мадам Неттурова пристроилась чуть впереди одного из них и громко, так, чтобы публика в зале обратила на нее внимание, отсчитывала такт танцующим на сцене детям. Некоторые из них были на удивление грациозны, подавая признаки очевидного таланта. Другие демонстрировали больше энтузиазма, чем умения. Программа включала три танцевальных номера из «Коппелии», «Золушки» и неизбежного «Лебединого озера». На «сладкое» было задумано сольное выступление каждой участницы концерта, ее звездный час. За кулисами Элизабет была ни жива, ни мертва от тяжких предчувствий. Она то и дело поглядывала в щелку в зал и всякий раз, видя во втором ряду своего отца, ругала себя последними словами, что вздумала пригласить его сюда. Пока ей удавалось в общих сценах держаться в тени, за спинами других танцовщиц. Но час ее сольного выступления неумолимо приближался. Она чувствовала, что балетная пачка только подчеркивает ее тучность и сидит, как на клоуне в цирке, и была уверена, что, когда выйдет на сцену, ее непременно засмеют, – а она, дура, взяла и пригласила на это позорище отца! Утешало же ее, что соло длится всего шестьдесят секунд. Мадам Неттурова была неглупой женщиной. Все кончится гораздо быстрее, чем ее успеют толком разглядеть. Стоит ее отцу хоть на минуту отвлечься, как ее номер будет уже завершен. Элизабет завороженно смотрела, как танцуют другие девочки, и ей казалось, что это танцуют Маркова, Максимова и Фонтейн. И чуть не вскрикнула от неожиданности, когда на ее оголенное плечо легла холодная рука, а в уши проник шипящий голос мадам Неттуровой: – На пуанты, Элизабет, теперь твоя очередь. Элизабет хотела сказать: «Да, мадам», но от страха слова застряли у нее в горле. Оба рояля заиграли вступительные аккорды ее сольного танца. Она стояла не шелохнувшись. Мадам Неттурова зашипела ей в ухо: – Вперед! Толчок в спину, и она вылетела на середину сцены, полуобнаженная, на посмешище враждебной толпы. Она не смела взглянуть в ту сторону, где сидел отец. Ей хотелось, чтобы все это быстрее кончилось. Она должны была сделать несколько несложных поклонов, жете и прыжков. Следуя тактам музыки, она стала исполнять свое соло, пытаясь внушить себе, что она тонка, гибка и грациозна. По окончании из зала раздались жиденькие, вежливые хлопки. Элизабет взглянула во второй ряд и увидела, что отец, гордо улыбаясь, аплодировал – аплодировал ей, и внутри у нее как будто все оборвалось. Музыка уже давно кончилась. Но Элизабет продолжала танцевать, старательно исполняя плие, жете, батманы и фуэте, вне себя от счастья, полностью преобразившаяся. Ошарашенные аккомпаниаторы, сначала один, а за ним и другой начали подыгрывать в такт ее танца. За кулисами выходила из себя мадам Неттурова, знаками требуя, чтобы Элизабет немедленно покинула сцену. Но Элизабет, на седьмом небе от счастья, не обращала на нее никакого внимания. Она танцевала для своего отца! – Надеюсь, вы понимаете, господин Рофф, что школа не потерпит такого непослушания, – голос мадам Неттуровой дрожал от гнева. – Ваша дочь пренебрегла всеми правилами приличия, решив, видимо, что она какая-нибудь звезда . Элизабет чувствовала на себе испытывающий взгляд отца, но не смела поднять головы. Она знала, что поступила непростительно глупо, но ничего не могла с собой поделать. Там, на сцене, ею руководило только одно страстное желание: сделать что-то такое, от чего ее отец придет в восторг, что поразит его воображение, заставит обратить на нее внимание, гордиться ею. Полюбить ее. Она слышала, как он сказал: – Совершенно с вами согласен, мадам Неттурова. Я постараюсь, чтобы Элизабет понесла суровое наказание. Мадам Неттурова бросила на Элизабет торжествующий взгляд: – Благодарю вас, господин Рофф. Я всецело полагаюсь на вас. Элизабет и ее отец стояли на улице перед школой. С тех пор как они покинули кабинет мадам Неттуровой, он не проронил ни звука. Элизабет придумывала защитительную речь – но что могла она сказать в свое оправдание? Как может она заставить его понять, зачем она это сделала? Он был чужим, и она боялась его. Она видела, каким ужасным он становился, когда в гневе обрушивался на того, кто, по его мнению, совершил непростительную ошибку или посмел ослушаться его. Теперь она ждала, что его гнев обрушится на нее. Он обернулся к ней и сказал: – Слушай, Элизабет, а не заскочить ли нам к Румпельмаеру пропустить по стаканчику газировки с шоколадом? И Элизабет заплакала. В ту ночь она не могла сомкнуть глаз. Она смаковала в памяти каждую черточку, каждый штрих проведенного с отцом вечера. Волны счастья захлестывали ее. Ей все это не приснилось! Все это произошло с ней наяву! Она вспоминала, как они с отцом сидели у Румпельмаера, окруженные со всех сторон огромными, разноцветными, набитыми опилками плюшевыми медведями, слонами, львами и зебрами. Элизабет заказала банановый сок, принесли, что называется, целую бадью, но отец не рассердился на нее за это. У них состоялся интересный разговор. Не как-дела-в-школе-спасибо-нормально-трудности-есть-нет-папа-отлично. А действительно интересный разговор. Он рассказывал ей о своей поездке в Токио, и как его, как почетного гостя, угощали там кузнечиками и муравьями в шоколаде, и как ему, чтобы не потерять лица, пришлось их съесть. Когда Элизабет выгребла остатки мороженого из стаканчика, он вдруг спросил: – Что заставило тебя это сделать, Лиз? Она знала, что теперь вечер будет бесповоротно испорчен, что он станет ее ругать, упрекать, говорить, что она не оправдала его надежд. – Я хотела быть лучше всех, – сказала она, но не смогла заставить себя сказать: "Ради тебя" . Он очень долго, как ей казалось, смотрел на нее, а потом неожиданно рассмеялся. – Во всяком случае, тебе удалось здорово их всех ошарашить. В голосе его звучала гордость. Элизабет почувствовала, как кровь приливает к щекам, и спросила: – Ты не сердишься на меня? В его взгляде она прочла такое, чего раньше там никогда не видела. – За что, за желание быть лучше других? Так ведь это у нас, Роффов, в крови. И он легонько пожал ей руку. Уже засыпая, она подумала: «Он любит меня. По-настоящему любит. Отныне мы всегда будем вместе. Он станет брать меня с собой в поездки. Мы будем много разговаривать и станем большими друзьями». В полдень следующего дня секретарь отца объявила ей, что принято решение послать ее учиться в Швейцарию, в закрытый пансион. 10 Элизабет определили в «Интернациональ ато Леман», школу для девочек, находившуюся в поселке Сен-Блез на берегу озера Невшатель. Возраст девочек колебался в пределах от четырнадцати до восемнадцати лет. Это была одна из лучших школ одной из лучших систем образования в мире. Элизабет возненавидела каждую минуту своего пребывания там. Она чувствовала себя ссыльной. Ее выслали из собственного дома, словно она совершила какое-то ужасное преступление. В тот волшебный вечер ей казалось, что она стоит на пороге чудесного открытия: она заново открывала для себя отца, а он заново открывал для себя свою дочь, и между ними возникли искренняя привязанность и дружба. А теперь отец был как никогда далеко от нее. Она узнавала новости о нем из газет и журналов. То мелькала заметка, сопровождаемая фотографией, о его встрече с каким-нибудь премьер-министром или президентом, то информация о его присутствии на церемонии открытия фармацевтического завода в Бомбее, вот он в составе альпинистской группы в горах, вот на званом обеде у шаха Ирана. Вырезки и фотографии Элизабет аккуратно вклеивала в блокнот, который всегда носила с собой. Она держала его вместе с Книгой о Сэмюэле. Элизабет сторонилась других учениц школы. Некоторые девушки жили втроем, а то и вчетвером в одной комнате, она же попросила для себя отдельную комнату. Она писала отцу длинные письма, но в клочки рвала те из них, где проглядывали ее истинные чувства. Иногда она получала от него коротенькие весточки, а на день рождения его секретарь прислала ей несколько посылок, обернутых в красочные упаковки самых известных и дорогих магазинов. Элизабет ужасно скучала по отцу. На Рождество она должна была приехать к нему на виллу на Сардинию, и чем ближе подходил день отъезда из школы, тем нестерпимее становилось ее ожидание. Она буквально бредила отъездом. Она составила себе кодекс правил поведения и тщательно его переписала в свой блокнот: "Не будь надоедливой.   Будь занимательной.   Не канючь, особенно о школе.   Не дай ему понять, что тебе одиноко.   Не перебивай, когда он говорит.   Выходи всегда тщательно одетой и причесанной, даже к завтраку.   Много смейся, чтобы он думал, что ты счастлива".   Этот кодекс стал ее ежедневной молитвой, ее подношением богам. Если она будет эти правила неукоснительно выполнять, может быть… может быть… И Элизабет забывалась в грезах. Она выскажет интересные соображения о странах третьего мира и о развивающихся странах, и отец скажет: «А я и не знал, что с тобой так интересно беседовать (правило номер два). Ты очень умная девушка, Элизабет». Затем он повернется к своему секретарю и скажет: «Полагаю, что Элизабет нечего больше делать в школе. Следовало бы, пожалуй, оставить ее при себе, как вы думаете?» В такого рода молитвах проходили дни. Самолет компании принял ее на борт в Цюрихе и высадил в аэропорту Олбии, где ее встречал лимузин. Элизабет сидела на заднем сиденье машины, крепко стиснув колени, чтобы унять в них дрожь. Как бы там ни было, он ни в коем случае не должен видеть ее слез. Он не должен знать, как сильно она скучала по нему. Машина ехала по длинному, серпантином поднимавшемуся вверх горному шоссе, которое вело в Коста-Смеральда, затем свернула на маленькую дорогу, стремительно взбегавшую на вершину. Элизабет всегда боялась этой дороги, узкой и крутой, по одну сторону которой отвесно поднималась стена утеса, по другую – другой стороны не было вообще, вместо нее зияла ужасная пропасть. Машина остановилась у крыльца дома, Элизабет выскочила из нее и сначала быстро зашагала, а потом, не выдержав, что есть силы побежала к дому. Дверь отворилась, и на пороге ее встретила улыбающаяся Маргарита, их экономка. – С приездом, мисс Элизабет. – Где отец? – Его срочно вызвали в Австралию. Но он вам оставил прелестные подарки. У вас будет чудесное Рождество. 11 Элизабет не забыла привезти с собой Книгу. Остановившись в прихожей, она еще раз внимательно всмотрелась в портреты Сэмюэля Роффа и Терении, чувствуя их присутствие, словно они и сейчас были живы. Затем она поднялась в башенную комнату, захватив с собой Книгу. Часами просиживала она в комнате, читая и вновь перечитывая ее страницы, и Сэмюэль и Терения становились ей ближе и понятнее, и разделявшее их столетие исчезало… В течение нескольких последующих лет, читала Элизабет, Сэмюэль проводил долгие часы в лаборатории доктора Уала, помогая ему готовить мази и лекарства, узнавая, как и в каких случаях они применялись. И всегда, как бы на заднем плане, он чувствовал присутствие Терении, красивой и недоступной. Оно, это присутствие, не давало заснуть его мечте: в один прекрасный день она станет его женой. У Сэмюэля наладились хорошие отношения с доктором Уалом, чего явно нельзя было сказать о матери Терении, острой на язык, сварливой и надменной женщине. Сэмюэля она люто возненавидела. И он старался как можно реже попадаться ей на глаза. Сэмюэля поражало обилие лекарств, с помощью которых можно вылечить человека. Был найден папирус, который содержал 811 рецептов, использовавшихся древними египетскими медиками за 1550 лет до нашей эры. Длительность жизни тогда исчислялась пятнадцатью годами с момента рождения, и он понял почему, когда прочитал некоторые рецепты: помет крокодила, мясо ящерицы, кровь летучей мыши, слюна верблюда, печень льва, лягушачья ножка, порошок единорога. Знак «Rx», стоявший на каждом рецепте, был не чьим иным, чем знаком молитвы древнеегипетскому богу врачевания Хора. Само слово «химия», читал Сэмюэль, происходило от древнего названия Египта – земля Ками или Кими. А жрецы-врачеватели звались волхвами. Аптеки в гетто и даже в самом Кракове были до ужаса примитивными. Многие пузырьки и бутылочки наполнялись непроверенными и неапробированными лекарствами, которые либо были полностью бесполезными, либо вообще опасными для жизни. Сэмюэль все их знал наперечет: касторовое масло, каломель и ревень, йодистые соединения, кодеин и ипекакуана, рвотный корень. Вам могли предложить панацею от коклюша, колик и брюшного тифа. Так как санитарные условия вообще не соблюдались, в мазях и жидкостях для полоскания горла часто попадались комары, тараканы, крысиный помет, обрывки шерсти и кусочки перьев. Большинство пациентов, принимавших лекарства, умирали либо от болезни, которую им пытались вылечить, либо от самих лекарств. Издавалось несколько журналов, где помещалась информация о новых фармацевтических препаратах, и Сэмюэль жадно их читал. С доктором Уалом он обсуждал свои теории. – Разумно предполагать, – убежденно говорил Сэмюэль, – что победить можно любую болезнь. Ибо здоровье – это естественное состояние всего живого, а болезнь – неестественное. – Вполне возможно, – отвечал доктор Уал, – но большинство моих пациентов ни за что не хотят, чтобы я лечил их новыми лекарствами. – И сухо добавлял: – И поступают вполне разумно. Сэмюэль прочитал все книги из небольшой библиотеки Уала по фармацевтике. Читая и вновь перечитывая их от корки до корки, он сокрушался, что находил в них больше вопросов, чем ответов. Сэмюэля воодушевляли революционные веяния в медицине. Некоторые ученые полагали, что причины многих болезней можно блокировать, создав в организме условия, при которых он может сопротивляться болезни. Однажды доктор Уал попытался проделать один из таких опытов. Кровь, взятую им у больного дифтеритом, он впрыснул лошади. Но, когда она пала, Уал прекратил эксперимент. Сэмюэль же был уверен, что доктор шел по верному пути. – Вы не имеете права на этом останавливаться, – говорил он доктору. – Я уверен, это должно сработать. Уал отрицательно качал головой. – Ты так уверен, потому что тебе только семнадцать. Когда дорастешь до моих лет, ты уже ни в чем не будешь уверен. Забудь об этом. Однако Сэмюэль остался при своем мнении. Он решил продолжить эксперименты, но для этого ему нужны были животные, а их в гетто можно было по пальцам перечесть, если не считать бездомных кошек и крыс, которых ему удавалось ловить. Но какие бы, даже самые маленькие, дозы он им не вводил, они неизменно умирали. «Они слишком малы, – думал Сэмюэль. – Мне нужно большое животное. Лошадь, корова или, на худой конец, овца. Но где их взять?» Однажды, возвратясь поздно вечером домой, он обнаружил во дворе дряхлую лошаденку, впряженную в тележку. На боку тележки крупными корявыми буквами красовалась надпись «Рофф и сын». Сэмюэль глазам своим не поверил и побежал в дом искать отца. – Эта… эта лошадь там, во дворе, – спросил он. – Где ты ее достал? Отец гордо улыбнулся. – Выменял. Теперь нам будет полегче. Может быть, лет через пять мы купим еще одну лошадь. Представляешь? У нас будет две лошади. Дальше этого – иметь двух захудалых лошаденок, тянущих повозки по грязным, запруженным народом улицам краковского гетто, – воображение его отца не простиралось. Сэмюэль едва сдерживал слезы. Ночью, когда все заснули, Сэмюэль пошел на конюшню и внимательно осмотрел лошадь, которую назвали Ферд. Худший экземпляр трудно было себе вообразить. Худая, старая, с глубокой седловиной, хромая. Сомнительно, чтобы она могла ходить быстрее, чем его отец. Но не это было важно. Важно было то, что у Сэмюэля появилось наконец лабораторное животное. Теперь его эксперименты не будут зависеть от того, удастся или не удастся ему поймать бездомного кота или крысу. Конечно, надо быть осторожным. Отец не должен знать, чем он занимается. Сэмюэль погладил лошадь по голове. – Будем заниматься фармацевтикой, – доверительно сообщил он Ферд. В углу конюшни, где стояла Ферд, Сэмюэль соорудил импровизированную лабораторию. В густом бульоне он вырастил культуру бактерий дифтерии. Когда бульон помутнел, он перелил часть его в сосуд, разжижил и немного подогрел. Наполнив шприц, подошел к лошади. – Помнишь, что я тебе говорил, – прошептал Сэмюэль, – настал твой великий день. Он воткнул шприц в складками висевшую кожу под лопаткой, и, как учил его доктор Уал, впрыснул туда содержимое. Ферд повернула голову, укоризненно поглядела на него и обдала струей мочи. Сэмюэль подсчитал, что потребуется примерно семьдесят два часа, чтобы культура дозрела в организме Ферд. По истечении этого срока он введет другую, большую дозу. Потом еще одну. Если теория антител верна, каждая последующая доза будет постепенно увеличивать сопротивляемость организма болезни. И Сэмюэль получит необходимую вакцину. Позже ему понадобится человек, на котором он мог бы проверить действие вакцины, но это будет нетрудно. Любая жертва страшной болезни согласится на все, чтобы сохранить себе жизнь. Последующие два дня Сэмюэль почти не отходил от Ферд. – Ты что, влюбился в эту лошадь? – пенял ему отец. – Целыми днями торчишь возле нее. Сэмюэль бормотал что-то невнятное. Ему было стыдно, но сказать правду он не решался. Да и зачем было отцу знать правду? Сэмюэлю ведь требовалось совсем немного сыворотки, всего маленький флакончик крови Ферд. И никто от этого ничего не потеряет, размышлял он. На утро третьего и решающего дня Сэмюэль был разбужен истошными воплями отца. Сэмюэль выпрыгнул из постели, подбежал к окну и выглянул во двор. Отец стоял возле возка и вопил не своим голосом. Лошади впереди возка не было. Сэмюэль наспех оделся и вылетел наружу. – Момзер! – кричал отец. – Обманщик! Вор! Вор! Вор! Сэмюэль протолкался сквозь быстро собиравшуюся вокруг отца толпу. – Где Ферд? – Ты спрашиваешь об этом меня? – заорал отец. – Ферд умерла. Умерла, как собака, прямо на улице. Сердце Сэмюэля упало. – Мы идем себе хорошо, спокойно. Я себе торгую, не бью, не понукаю ее, как некоторые, не хочу сказать кто. И что же ты думаешь? Вдруг она падает замертво. Поймаю того гонифа, что продал ее мне, убью на месте! Сэмюэль отвернулся. Произошло худшее, чем смерть Ферд. Умерла его надежда. Вместе с Ферд канули в небытие уход из гетто, свобода, красивый дом для Терении и их будущих детей. Но самое страшное было еще впереди. На другой день после смерти Ферд Сэмюэль узнал, что доктор Уал и его жена решили выдать Терению замуж за раввина. Сэмюэль ушам свои не поверил. Терения была уготована ему,  Ð¸ никому более! Со всех ног бросился он к дому доктора и мадам Уал. Запыхавшись, влетел к ним и, едва отдышавшись, набрал в грудь побольше воздуха и заявил: – Произошла ошибка. Разве Терения не сказала, что выходит замуж за меня? Они с изумлением уставились на него. – Знаю, что мы не пара, – быстро продолжал Сэмюэль, – но она будет несчастна, выйдя за другого, а не за меня. Раввин слишком стар… – Неббих! Оболтус! Вон! Вон! Мать Терении чуть не хватил апоплексический удар. Минуту спустя Сэмюэль стоял на улице, в ушах его звенел леденящий душу запрет вообще появляться в этом доме. Ночью у Сэмюэля состоялся длинный разговор с Богом. – Что ты хочешь от меня? Если Терения не может быть моей, зачем же ты сделал так, что я полюбил ее? Неужели ты ничего не чувствуешь? – в отчаянии, подняв к небу лицо, кричал он. – Ты слышишь меня? И в переполненном людьми доме раздавалось в ответ: – Мы слышим тебя, Сэмюэль! Заткнись, бога ради, и дай поспать людям! На следующий день доктор Уал прислал за Сэмюэлем. Его провели в гостиную, где сидели доктор, мадам Уал и Терения. – У нас тут небольшое затруднение, – начал Уал. Наша дочка, когда заупрямится, с ней сладу нет. Непонятно почему, но она вообразила, что ты ей нравишься. Я не говорю, полюбила, Сэмюэль, потому что молоденькие девушки не знают, что такое любовь. Тем не менее она отказывается выйти замуж за раввина Рабиновича. И желает выйти замуж за тебя. Сэмюэль украдкой взглянул на Терению, и она улыбнулась в ответ. Он чуть не умер от радости. Но радость эта была недолгой. Доктор Уал продолжал: – Ты говорил, что любишь мою дочь? – Д-д-а, господин доктор, – заикаясь, забормотал Сэмюэль. Затем твердым голосом произнес: – Да, господин доктор. – Тогда позволь узнать, Сэмюэль, хотел бы ты, чтобы Терения вышла замуж за уличного торговца? Сэмюэль сразу сообразил, куда клонит доктор. Он вновь поглядел на Терению и медленно сказал: – Нет. – А, теперь ты видишь? Никто из нас не хочет, чтобы Терения вышла замуж за торговца. А ведь ты, Сэмюэль, и есть не кто иной, как уличный торговец. – Но я не всегда им буду, – голос Сэмюэля окреп. – А кем ты будешь? – вмешалась мадам Уал. – Ты и весь твой род – уличные торгаши, ими и останетесь. А я не желаю, чтобы моя дочь вышла замуж за торговца. Сэмюэль в замешательстве смотрел на них троих. Он шел сюда с тревогой и страхом, чувствуя высшую радость и черное отчаяние. Чего же они хотят от него? – Сделаем так, – сказал доктор Уал. – Мы дадим тебе шесть месяцев, в течение которых ты должен доказать, что ты не просто уличный торговец. Если к конце этого срока ты не сможешь предложить Терении тот уровень жизни, к которому она привыкла, она выйдет замуж за раввина Рабиновича. Сэмюэль в ужасе смотрел на него: – Шесть месяцев? Но за шесть месяцев не становятся богатыми! И уж тем более в краковском гетто! – Тебе все понятно? – спросил доктор Уал. – Да. Даже более чем понятно. Он почувствовал неимоверную тяжесть во всем теле. Ему может помочь только чудо. Зять семьи доктора должен быть либо врачом, либо раввином, либо, на худой конец, просто богатым человеком. Сэмюэль мысленно подверг анализу каждую из этих трех возможностей. Закон запрещал ему стать врачом. Раввином? Но чтобы им стать, надо начать учиться с тринадцати лет, а ему уже восемнадцать. Богатым? Исключено. Да работай он хоть по двадцать четыре часа в сутки, продавая на улицах гетто свои нехитрые товары, он к девяноста годам останется таким же бедняком, как сейчас. Уалы задали ему явно невыполнимую задачу. На первый взгляд они вроде бы пошли навстречу Терении, разрешив ей отложить свадьбу с раввином, но в то же время поставили Сэмюэлю такие условия, которые, они знали, он никогда не сможет выполнить. Терения же – единственная из всех – верила в него абсолютно. Она была твердо убеждена, что в течение шести месяцев он найдет способ прославиться или разбогатеть. «Она еще более ненормальная, чем я», – думал Сэмюэль. Полетели назначенные шесть месяцев. Днем Сэмюэль помогал отцу. Но лишь только смеркалось и длинные тени ложились на стены гетто, Сэмюэль торопился домой, не жуя, проглатывал какую-нибудь снедь и тотчас бежал в свою импровизированную лабораторию. Он изготовил сотни различных по величине доз сыворотки, впрыскивая их кроликам, собакам, кошкам и птицам. Но все они дохли. «Они слишком малы, – отчаивался Сэмюэль, – мне нужно большое животное». Но его не было, а время неумолимо бежало вперед. Дважды в неделю Сэмюэль ходил в Краков, чтобы пополнить товары, которые продавал с рук его отец. Стоя на заре перед закрытыми воротами гетто вместе с другими уличными торговцами, он в мыслях был далеко от них, ничего не видя и не слыша вокруг. В одно такое утро, когда он, по обыкновению задумавшись, стоял перед закрытыми воротами, прямо у него над ухом раздался грубый окрик: – Эй, ты, жидовская морда! Чего варежку разинул? Двигайся. Сэмюэль встрепенувшись, огляделся. Ворота уже были раскрыты настежь, и он со своей тележкой стоял прямо посреди дороги. Один из стражников грозил ему кулаком и жестом приказывал немедленно ее освободить. Обычно у ворот дежурили два стражника. Одеты они были в зеленого цвета форму, имели особые знаки отличия и были вооружены пистолетами и тяжелыми дубинками. На обмотанной вокруг пояса одного из стражников цепи болтался огромный ключ, которым они запирали и отпирали ворота. Вдоль стены гетто протекала небольшая речушка с перекинутым через нее старинным деревянным мостом. За мостом находилось караульное помещение полицейского участка, где помещались стражники. Не раз доводилось Сэмюэлю видеть, как по этому мосту волокли еврея-неудачника, который уже больше никогда не возвращался в гетто. Закон гласил, что до захода солнца все евреи обязаны были находиться внутри гетто, и, если кто-либо из них опаздывал к моменту закрытия ворот и оставался за ними, его тотчас хватали и ссылали на каторжные работы. И поэтому пуще смерти боялись они оказаться за воротами гетто после захода солнца. Обоим стражникам предписывалось всю ночь оставаться на посту и караулить ворота; но в гетто все знали, что, едва ворота закрывались на ночь, кто-либо из стражников уходил в город развлекаться. Перед рассветом он возвращался, чтобы помочь товарищу открыть ворота. Стражники Павел и Арам отличались друг от друга, как небо от земли: Павел был добродушным и славным малым, Арам – прямой его противоположностью. Это был настоящий зверь, смуглый, крепко сбитый, со стальными ручищами и грузным, как пивная бочка телом. Он был ярым антисемитом, и, когда заступал на дежурство, все евреи стремились в этот день прийти в гетто гораздо раньше положенного срока, так как высшим наслаждением Арама было подловить какого-нибудь зазевавшегося еврея, избить его до полусмерти дубинкой и затем оттащить через мост в ненавистную караулку. Арам как раз и орал на Сэмюэля, требуя, чтобы тот освободил проход. Сэмюэль поспешно двинулся вперед, чувствуя за спиной сверлящий, ненавидящий взгляд стражника. Шесть месяцев отсрочки Сэмюэля скоро превратились в пять, затем в четыре и наконец в три месяца. Не проходило дня и часа, чтобы Сэмюэль не думал над разрешением своей проблемы, и все это время он упорно работал в лаборатории. Он советовался с некоторыми из богатых обитателей гетто, но те либо не желали его слушать, либо, если удостаивали внимания, давали ему бесполезные советы. – Хочешь делать деньги? Береги копейку, и в один прекрасный день ты сможешь завести свое дело. Хорошо им было давать такие советы – все они родились в семьях зажиточных людей. Приходила ему в голову и шальная мысль уговорить Терению бежать с ним. Но куда? В конце путешествия их могло ждать только другое гетто, а он как был без гроша в кармане, так и останется несчастным оборванцем. Нет, он слишком любит Терению, чтобы пойти на это. Ловушка захлопнулась. Часы безжалостно отстукивали время, и три месяца вскоре превратились в два, затем в один месяц. Единственным утешением Сэмюэля в эти дни были свидания с Теренией. Ему было разрешено три раза в неделю видеться с ней в присутствии кого-либо из членов семьи доктора. И всякий раз после очередной встречи он чувствовал, что еще сильнее любит ее. Встречи эти были сладостны и горьки, так как, чем чаще Сэмюэль виделся с ней, тем горьше становилось ему от мысли, что он может навсегда потерять ее. – Я знаю, ты добьешься успеха, – успокаивала его Терения. Теперь оставалось всего три недели, а Сэмюэль был по-прежнему так же далек от решения своей проблемы, как в самом ее начале. Как-то поздней ночью в конюшню к Сэмюэлю прибежала Терения. Обняв его, она сказала: – Давай сбежим, Сэмюэль. Он никогда так не любил ее, как в тот миг. Ради него она готова была навлечь на себя позор, бросить отца с матерью и отказаться от своей сытой и обеспеченной жизни. Он прижал ее к себе и сказал: – Нет. Куда бы мы ни сбежали, я все равно останусь уличным торгашем. – Меня это не волнует. Перед мысленным взором Сэмюэля предстал ее великолепный дом с просторными комнатами, слугами, поддерживающими их в идеальном порядке, и затем он представил свою маленькую убогую комнатенку, в которой они жили втроем с отцом и тетушкой, и сказал: – Это волнует меня,  Ð¢ÐµÑ€ÐµÐ½Ð¸Ñ. Она вырвалась из его объятий и убежала. Утром следующего дня Сэмюэль встретил Исаака, своего бывшего школьного товарища. Тот шел по улице, ведя на поводу лошадь. Лошадь была одноглазой, страдающей от колик, хромой и глухой. – Привет, Сэмюэль. – Привет, Исаак. Не знаю, куда ты ведешь свою лошадь, но лучше поспеши. Неровен час, она откинет копыта прямо на дороге. – Ну и что. Я все равно веду Лотту на мыло. В глазах Сэмюэля засветился интерес. – Ты думаешь, они тебе много за нее дадут? – Зачем много? Мне нужно ровно два флорина, чтобы купить тележку. У Сэмюэля от волнения перехватило дыхание. – Зачем же так далеко идти? Давай махнемся: ты мне лошадь, я тебе тележку? Через пять минут сделка была завершена. Сэмюэлю оставалось лишь смастерить себе новую тележку и объяснить отцу, как он потерял старую и откуда взялась кляча. Он привел ее в стойло, где недавно стояла Ферд. При ближайшем рассмотрении Лотта явила собой еще более жалкое зрелище, чем Ферд. Сэмюэль похлопал животное по холке и сказал: – Не волнуйся, Лотта. Ты войдешь в историю медицины. И несколько минут спустя он уже готовил первую партию сыворотки. В гетто из-за перенаселенности и вопиющей антисанитарии то и дело вспыхивали эпидемии. Последней из них была лихорадка, сопровождающаяся удушливым кашлем, воспалением гланд и кончавшаяся мучительной смертью. Врачи не знали толком ни причин ее возникновения, ни способов борьбы с ней. Болезнь свалила с ног и отца Исаака. Когда Сэмюэль узнал об этом, он поспешил к своему школьному товарищу. – Был врач, – плача, рассказывал тот Сэмюэлю. – Сказал, что ничем не может помочь. Сверху доносился мучительный, надрывный кашель, которому, казалось, не будет конца. – У меня к тебе просьба, – сказал Сэмюэль. – Достань мне носовой платок своего отца. Исаак в недоумении уставился на него. – Что-о? – Только обязательно захарканный. И смотри бери его осторожно. Там полно микробов. Часом позже Сэмюэль на конюшне осторожно соскребал мокроту с платка в блюдо с бульоном. Он работал всю ночь и весь следующий день, и следующий, впрыскивая маленькие дозы раствора в терпеливую Лотту, постепенно увеличивая их, борясь со временем, надеясь спасти жизнь отцу Исаака. Надеясь спасти свою собственную жизнь. Сэмюэль так никогда до конца и не понял, на чьей же стороне был Бог: на его или на стороне Лотты, но старая, умирающая лошадь выжила даже после самых больших доз, и Сэмюэль получил первую порцию антитоксина. Теперь оставалось уговорить отца Исаака согласиться, чтобы ему ввели сыворотку. Выяснилось, что уговаривать того не надо. Когда Сэмюэль пришел в дом Исаака, там было полно родственников, оплакивающих еще живого, но быстро угасающего человека. – Ему уже недолго осталось, – сказал Исаак Сэмюэлю. – Могу я пройти к нему? Юноши поднялись в комнату умирающего. Отец Исаака лежал в постели с лицом, пунцовым от жара. Приступы удушливого кашля сотрясали его истощенную фигуру, и ему становилось все хуже и хуже. Было ясно, что он умирает. Сэмюэль набрал в грудь побольше воздуха и сказал: – Мне надо поговорить с тобой и твоей матерью. Оба, и сын, и мать, не верили в целительную силу содержимого маленького пузырька, который прихватил с собой Сэмюэль. Но либо это, либо смерть кормильца. И они решились на укол, так как все равно терять было нечего. Сэмюэль ввел сыворотку отцу Исаака. В течение трех часов он неотлучно находился у постели больного, но никаких признаков улучшения не заметил. Сыворотка не подействовала. А если и подействовала, то в худшую сторону: припадки явно участились, и наконец, избегая встречаться глазами с Исааком, он ушел домой. На рассвете следующего дня Сэмюэль должен был идти в Краков закупать товары. Он сгорал от нетерпения поскорее вернуться назад, чтобы узнать, жив ли еще отец Исаака. На рынке были толпы народа, и Сэмюэлю казалось, что он никогда не сможет завершить свои покупки. Только к полудню он наконец наполнил тачку товарами и поспешил домой в гетто. Не успел он отойти и двух миль от городских ворот, как случилось несчастье. Одно из колес разломилось пополам, и товары посыпались из тачки на тротуар. Сэмюэль не знал, на что решиться. Нужно было во что бы то ни стало заменить сломанное колесо, но как оставить тачку без присмотра! Вокруг уже стала собираться толпа, жадно взиравшая на разлетевшиеся по всему тротуару товары. Вдруг Сэмюэль заметил приближающегося к ним полицейского – гоя! – и понял, что все пропало. Они отнимут у него и товар и тележку. Полицейский протолкался сквозь толпу к испуганному юноше. – Тебе нужно новое колесо? – Д-д-да, пан полицейский. – А где его взять, знаешь? – Нет, пан начальник. Полицейский что-то написал на клочке бумаги. – Иди по этому адресу. И скажи им, что тебе нужно. – Я не могу оставить тележку. – Почему это не можешь? – сказал полицейский, сурово оглядывая толпу. – А я на что? Беги, быстро! Сэмюэль бежал всю дорогу. По адресу, указанному на клочке бумаги, вскоре нашел кузницу, и, когда рассказал, в чем дело, кузнец отыскал у себя колесо нужного размера. Когда Сэмюэль расплатился за колесо, у него еще осталось примерно с полдюжины гульденов. Толкая впереди себя колесо, он бегом возвратился к месту аварии. Там одиноко стоял полицейский: толпа испарилась, товары были на месте. С помощью полицейского он в течение получаса поставил на место колесо и закрепил его. И снова отправился в путь домой. Все его мысли были заняты отцом Исаака. Жив ли он или умер? Казалось, он ни секунды более не выдержит неведения. Идти до гетто оставалось с милю. Впереди уже маячили его высокие стены. Но быстро гасли лучи заходящего солнца, смеркалось, и через несколько мгновений темнота обступила его со всех сторон. В суматохе и сутолоке того, что произошло, Сэмюэль напрочь забыл о времени. Солнце зашло, и он оказался отрезанным от гетто. Он бросился бежать, толкая тяжело груженную тачку впереди себя. В груди бешено колотилось сердце. Не дай бог, ворота закроются до его прихода! В памяти всплыли страшные рассказы о евреях, оставшихся ночью за воротами гетто. Он побежал еще быстрее. Скорее всего, у ворот будет только один из стражников. Если Павел – еще не все потеряно. Если Арам – но лучше об этом не думать. Темнота сгущалась и, словно туман, со всех сторон подступала к нему; вскоре стал накрапывать мелкий дождик. Сэмюэль стремительно приближался к стенам гетто, оставалось добежать совсем немного. Из темноты неожиданно вынырнули ворота. Они были закрыты. Сэмюэль ни разу не видел их закрытыми с внешней стороны. Жизнь показалась ему словно вывернутой наизнанку. И он содрогнулся от ужаса. Он был отгорожен от своих родных, своего мира, всего, что ему было дорого. Он замедлил шаг, осторожно стал приближаться к воротам, оглядываясь по сторонам, отыскивая глазами стражников. Их нигде не было видно. В сердце Сэмюэля вспыхнула надежда. Стражников, по всей видимости, куда-то срочно вызвали. Возможно, ему удастся как-нибудь открыть ворота или незаметно перелезть через стену. Но когда он уже вплотную подошел к воротам, из темноты неожиданно вынырнул один из стражников. – Топай, топай, – сказал он. В темноте Сэмюэль не видел его лица. Но он узнал голос – Арам! – Ближе, ближе. Иди сюда. Арам с едва заметной усмешкой наблюдал за приближающимся Сэмюэлем. Юноша, оробев, остановился. – Давай, давай, – подзадорил его Арам. – Топай, чего остановился? Сэмюэль с сильно бьющимся сердцем, холодея от страха, медленно приблизился к гиганту-стражнику. – Позвольте я все объясню, пан начальник. По дороге у меня была поломка. Тачка… Арам вытянул вперед свою громадную лапу, схватил Сэмюэля за шиворот и поднял, как котенка, в воздух. – Ты, сука, жидовская морда, – заурчал он. – Какая мне разница, что с тобой случилось? Ты не успел войти до закрытия ворот! Знаешь, что теперь с тобой будет? Сэмюэль, обмирая от ужаса, отрицательно покачал головой. – Я тебе расскажу, – сказал Арам. – На прошлой неделе вышел новый указ. Все жиды, пойманные за воротами гетто после захода солнца, должны быть отправлены в Силезию. Десять лет каторжных работ. Ну как, нравится? В это трудно было поверить. – Но я… я ничего не сделал плохого. Я… Свободной рукой Арам наотмашь ударил Сэмюэля по лицу и отпустил его. Сэмюэль рухнул на землю. – Пошли, – сказал Арам. – К-куда? – пролепетал Сэмюэль. От ужаса он едва ворочал языком. – В участок. А утром тебя вместе с остальной швалью отправят куда надо. Вставай. Сэмюэль остался лежать, словно не понимая, чего от него хотят. – Но я должен хотя бы проститься с отцом и тетей. Арам ухмыльнулся. – Ничего, поскучают маленько и забудут. – Пожалуйста, – взмолился Сэмюэль, – разреши послать им хоть какую-нибудь весточку. Ухмылка исчезла с лица Арама. Он угрожающе шагнул к Сэмюэлю и, растягивая слова, вкрадчиво проговорил: – Я сказал «вставай», жидовское говно! Если мне еще раз придется повторить это, я те яйца оторву. Сэмюэль медленно поднялся с земли. Арам, как тисками, схватил его за руку и поволок к полицейскому участку. Десять лет каторжных работ в Силезии!  Откуда никто не возвращается! Он исподлобья взглянул на тащившего его за руку через мост человека. – Пожалуйста, не надо, – жалобно попросил он. – Отпустите меня. Арам еще сильнее, так, что, казалось, в жилах остановится кровь, сжал его руку. – Давай, давай, моли, – сказал Арам. – Обожаю, когда жид канючит. Слышал небось о Силезии? Аккурат попадешь к зиме. Но все в порядке, в шахтах и тихо, и тепло. Когда твои легкие станут черными от угля и начнешь харкать кровью, тебя выкинут на снег подыхать. Впереди, за мостом, почти невидимая из-за густой сетки дождя, замаячила казенная постройка полицейского участка, в которой помещалась и казарма. – Быстрее! – приказал Арам. И вдруг словно вспышка озарила сознание Сэмюэля: никто не смеет с ним так обращаться! Он подумал о Терении, о своих родичах, об отце Исаака. Никто не смеет распоряжаться его жизнью. Надо что-то делать, попытаться спастись. Они шли по узкому мосту, внизу шумно бежала полноводная, разбухшая от зимних дождей река. Идти оставалось ярдов тридцать. Надо было на что-то решаться. На что? Бежать? Но как? Арам был вооружен, но даже и без оружия он мог как муху прихлопнуть Сэмюэля. Он был почти вдвое выше и во сто крат сильнее несчастного. Они уже перешли мост, и казенный барак был совсем рядом. – Да быстрее же! – рявкнул Арам, дернув Сэмюэля за руку. – У меня еще масса дел. Они были уже в двух шагах от казармы, Сэмюэль даже слышал доносившийся оттуда смех. Арам, стиснув руку юноши, потащил его по мощенному булыжником двору. Нельзя было терять ни секунды. Сэмюэль полез в карман свободной рукой и нащупал мешочек с шестью оставшимися гульденами. Пальцы его сомкнулись на мешочке, и сердце замерло от волнения. Осторожно вынув мешочек из кармана, ослабил стягивавшую его горловину тесьму, и бросил мешочек на землю. Монеты громко звякнули, ударившись о булыжную мостовую. Арам резко остановился. – Что это? – Ничего, – быстро сказал Сэмюэль. Арам посмотрел юноше в глаза и хмыкнул. Все еще держа Сэмюэля за руку, он обернулся, внимательно посмотрел вниз и увидел мешочек с деньгами. – Там тебе денежки явно не понадобятся, – сказал Арам. Он наклонился, чтобы поднять мешочек с земли. Сэмюэль тоже наклонился. Арам первый схватил мешочек. Но не мешочек был нужен Сэмюэлю. Его пальцы сомкнулись на булыжнике, валявшемся недалеко от мешочка. Выпрямившись, Сэмюэль изо всей силы ударил камнем в правый глаз Арама. Глаз мгновенно превратился в кровавое месиво, А Сэмюэль продолжал нещадно колотить камнем по лицу стражника. Он видел, как в кровавую кашу превратился нос, затем рот. И как наконец все лицо стало одной сплошной кровавой маской. Арам все еще стоял на ногах, словно ослепленный циклоп. Сэмюэль, чуть не теряя от ужаса сознание, смотрел на него, не в силах уже больше его ударить. Гигантское тело начало медленно оседать к земле. Сэмюэль оторопело смотрел на мертвого стражника, словно не верил, что он смог это сделать. Он слышал голоса из казармы, и вдруг его осенило, что ему самому грозит смертельная опасность. Если его сейчас поймают, его не сошлют в Силезию. Они с него живого сдерут кожу и выставят на всеобщее обозрение прямо на городской площади. Смертной казнью карали за сопротивление полицейскому. А он убил  Ð¿Ð¾Ð»Ð¸Ñ†ÐµÐ¹ÑÐºÐ¾Ð³Ð¾! Бежать! Можно попытаться перейти границу, но тогда он превратится в вечно преследуемого законом изгоя. Должен же быть какой-то другой выход! Он взглянул на труп и вдруг понял, что нужно делать. Быстро нагнулся, обыскал тело мертвеца и нашел большой ключ, которым запирались ворота. Пересилив отвращение, ухватил Арама за ноги и потащил его к берегу реки. Тот, казалось, весил целую тонну. Пыхтя и надрываясь, подстегиваемый доносившимися из казармы голосами, Сэмюэль волок его все дальше. Вот и река. Запыхавшись, переждал какое-то мгновение, затем с силой спихнул тело с крутой насыпи и увидел, как оно скатилось в бурлящую воду. Одна рука, зацепившись за береговой выступ, казалось, никогда не покинет его. Но вот подхваченное течением тело медленно отделилось от берега, поплыло вниз по реке и наконец исчезло из глаз. Онемев от ужаса, Сэмюэль неподвижно стоял на берегу. Потом взял булыжник, которым совершил убийство, и бросил его в реку. Ему самому все еще грозила опасность. Он бегом ринулся через мост к закрытым воротам гетто. Вблизи никого не было. Дрожащими пальцами всунул ключ в замочную скважину и повернул. С силой дернул на себя ворота. Никакого результата. Слишком тяжелы. Но в ту ночь для него не было ничего невозможного. И откуда только в этот миг взялись силы, оставалось для него неведомым, но он снова потянул огромные ворота на себя, и они распахнулись. Мигом протолкнул в них тачку, плотно прикрыл за собой створки и, толкая перед собой тачку, побежал к дому. Все жильцы дома собрались в их комнате, и, когда Сэмюэль появился в дверях, им показалось, что вошло ожившее привидение. – Они тебя отпустили! – Н-не понимаю, – заикаясь, сказал отец. – Мы думали, ты… Сэмюэль быстро рассказал им, что произошло, и выражение тревоги на их лицах сменилось выражением ужаса. – Господи! – простонал отец Сэмюэля. – Они нас всех теперь перевешают! – Не перевешают, если сделаете, что скажу, – заверил их Сэмюэль. В нескольких словах объяснил, что имел в виду. Через пятнадцать минут Сэмюэль, его отец и еще двое из соседей уже подходили к воротам гетто. – А если вернется второй стражник? – прошептал отец Сэмюэля. – Придется рискнуть, – сказал Сэмюэль. – Если он там, я все возьму на себя. Распахнув ворота, он выскочил наружу, ожидая, что в любой момент из темноты может появиться второй стражник и наброситься на него. Он вставил ключ в замок и повернул его. Теперь ворота были заперты снаружи. Привязав к себе ключ, Сэмюэль подошел к стене слева от ворот. Через несколько секунд по стене, как змея, скользнула толстая веревка. Сэмюэль ухватился за нее, а отец и двое соседей, потянув за нее с другой стороны, стали поднимать его вверх. Добравшись до вершины, Сэмюэль сделал на веревке петлю, зацепил ее за неровный выступ и быстро спустился вниз. Резким взмахом высвободил веревку. – О Господи, – пробормотал отец. – А что нам делать на восходе солнца? Сэмюэль взглянул на него и сказал: – На восходе солнца мы станем колотить в ворота, требуя, чтобы нас выпустили. На рассвете гетто кишело полицейскими и солдатами. Пришлось искать запасной ключ, чтобы открыть ворота торговцам, колотившим в них и требовавшим, чтобы их выпустили из гетто. Павел, второй стражник, признался, что ночью покинул свой пост и ушел ночевать в Краков, за что немедленно был взят под стражу. Но тайна исчезновения Арама так и осталась нераскрытой. Случившееся неминуемо должно было бы привести к погрому. Но полицию смущало, что ворота были заперты снаружи. Ведь если евреи все время находились внутри, они ничего не смогли бы сделать со стражником. В конце концов полиция решила, что Арам просто сбежал с одной из своих многочисленных пассий. А ключ, скорее всего, где-нибудь выбросил. Поиски ключа, однако, не увенчались успехом, что вполне естественно, так как он был глубоко зарыт в землю в подвале дома Сэмюэля. В полном изнеможении от пережитого Сэмюэль повалился в кровать и тотчас уснул. Проснулся от того, что кто-то сильно тряс его за плечо и истошно орал ему прямо в ухо. Первой его мыслью было: «они нашли тело Арама и пришли меня арестовать!» Открыл глаза. Перед ним стоял Исаак и истошно вопил: – Все прошло! Кашель прекратился! Свершилось чудо! Идем ко мне. Отец Исаака сидел в кровати. Лихорадка чудесным образом исчезла, и сам собой прекратился кашель. Когда Сэмюэль подошел к постели больного, старик вдруг сказал: – Я бы сейчас не отказался от куриного бульона. И Сэмюэль заплакал. В один и тот же день он убил одного и вернул к жизни другого человека. Новость об исцелении отца Исаака мгновенно облетела гетто. Родственники умирающих людей осаждали дом Роффов, умоляя Сэмюэля дать им хоть капельку своей волшебной сыворотки. Он едва успевал удовлетворять их просьбы. В один из дней Сэмюэль пошел к доктору Уалу, уже прослышавшему о сыворотке. Но доктор был настроен скептически. – Я должен видеть это своими глазами, – заявил он. – Сделай несколько доз и впрысни одному из моих пациентов. Можно было выбрать кого угодно. И доктор указал на самого, как ему казалось, безнадежного. По прошествии двадцати четырех часов больной заметно пошел на поправку. Уал отправился на конюшню, откуда сутками, готовя сыворотку, не вылезал Сэмюэль, и сказал: – Сыворотка действует. Ты своего добился. Чего хочешь в приданное? Сэмюэль поднял на него воспаленные от бессонницы глаза и сказал: – Еще одну лошадь. Тот, 1868 год, положил начало «Роффу и сыновьям». Когда Сэмюэль женился на Терении, то в приданое получил шесть лошадей и прекрасно оборудованную лабораторию для своих опытов. Сэмюэль не делал секрета из своих экспериментов. Лекарства он добывал из трав, и вскоре в маленькую лабораторию потянулись соседи, чтобы купить у него настойки от своих болезней. И все получали, что кому было нужно. Имя Сэмюэля становилось все более известным. Тем, кто не мог платить, Сэмюэль говорил: – Бери и о деньгах не беспокойся. А Терении объяснял это так: – Лекарства создают, чтобы лечить, а не обогащаться. Дело расширялось, и вскоре он уже говорил Терении: – Пора открывать свою аптеку, будем продавать готовые мази, порошки и другие лекарства, а не только готовить их по рецептам. Идее создания собственной аптеки повезло с самого начала. Богачи, ранее отказывавшие ему в помощи, теперь готовы были вложить в его дело любые деньги. – Станем партнерами, – говорили они. – Откроем целую сеть аптечных магазинов. Сэмюэль обсудил их предложение с Теренией. – Боюсь и не доверяю партнерам. Это наше дело. Мне не хотелось бы, чтобы чужие люди владели хоть частицей того, что по праву принадлежит мне. Терения полностью с ним соглашалась. Чем шире становилось дело, чем больше появлялось новых аптек, тем чаще предлагались ему деньги, и немалые. Сэмюэль упорно отказывался от партнерства. Когда тесть спросил его, почему он это делает, Сэмюэль ответил: – Не следует пускать сытую лису в курятник. Настанет день, когда она проголодается. Росло благосостояние Сэмюэля, росла и его семья. Терения родила ему пятерых сыновей: Авраама, Джозефа, Яна, Антона и Питера – и с рождением каждого сына Сэмюэль открывал новый аптечный магазин, всякий раз больше предыдущего. В самом начале Сэмюэль нанял себе одного помощника, затем двоих, а вскоре у него служило уже более двадцати человек. Однажды к Сэмюэлю явился представитель официальной власти. – Выходит постановление, снимающее некоторые ограничения с евреев, – заявил он. – Нам бы хотелось, чтобы вы открыли аптечный магазин в Кракове. Что Сэмюэль не преминул сделать. Три года спустя он уже выстроил себе собственное помещение для магазина в центре Кракова, а для Терении купил в городе прекрасный дом. Мечта Сэмюэля осуществилась – он вырвался из краковского гетто. Но замыслы его простирались значительно дальше Кракова. По мере того, как подрастали сыновья, Сэмюэль нанимал им учителей, обучавших их разным иностранным языкам. – Он с ума сошел, – возмущалась теща Сэмюэля. – Мы стали посмешищем для всех наших соседей, обучая Авраама и Яна английскому, Джозефа немецкому, Антона французскому, а Питера итальянскому. С кем они будут разговаривать? Здесь же никто не знает этих варварских языков. Мальчики даже между собой общаться не смогут. Сэмюэль только улыбался и говорил в ответ: – Это – часть их образования. Он знал, с кем будут разговаривать его сыновья. Ко времени, когда каждому из мальчиков исполнялось пятнадцать лет, они вместе с отцом побывали в различных странах. Во время таких поездок Сэмюэль готовил себе плацдарм для будущих завоеваний. Когда Аврааму исполнился двадцать один год, Сэмюэль собрал всю семью и объявил: – Авраам будет жить в Америке. – В Америке! – завопила мать Терении. – Этой стране дикарей! Я не пущу туда своего внука. Он будет там, где ему не грозит никакая опасность. Не грозит никакая опасность!  Сэмюэль вспомнил погромы в гетто, смерть матери, Арама. – Он едет за границу, – объявил Сэмюэль и, повернувшись к Аврааму, добавил: – Откроешь магазин в Нью-Йорке и возглавишь там наше дело. – Да, отец, – гордо ответил Авраам. Сэмюэль повернулся к Джозефу: – Когда тебе исполнится двадцать один год, ты поедешь в Берлин. Джозеф согласно кивнул. – А я поеду во Францию. Надеюсь, в Париж, – сказал Антон. – Варежку там особенно не разевай, – буркнул Сэмюэль. – Некоторые из тамошних гоек очень красивые. – Затем повернулся к Яну. – Ты поедешь в Англию. Питер, самый юный, нетерпеливо подхватил: – А я поеду в Италию, правда, папа? Когда мне отправляться? Сэмюэль засмеялся и сказал: – Только не сегодня. Подожди. Исполнится двадцать один год, поедешь. Так оно и вышло. С каждым из них Сэмюэль съездил лично и помог открыть фабрики и подобрать людей на руководящие должности. В течение семи лет Роффы открыли дело в пяти странах. Становление династии завершилось. Сэмюэль нанял адвоката, с помощью которого специально оговорил, что любая компания в той или иной стране, будучи юридически самостоятельным субъектом, тем не менее, несет ответственность перед всеми аналогичными родственными компаниями. – Никаких пришельцев извне, – вдалбливал Сэмюэль адвокату. – Акции всегда должны оставаться в пределах семьи. – Они и останутся в ней, – заверил его адвокат. – Но, Сэмюэль, если вашим сыновьям не будет позволено продавать акции самостоятельно, на что же они будут жить? Вы же не хотите, чтобы они нищенствовали? Сэмюэль утвердительно кивнул головой. – У каждого из них будет прекрасный дом, большая зарплата и открытые счета на официальные нужды. Остальное должно идти в дело. Если возникнет желание продать акции, решение по этому вопросу должно быть единогласным. Контрольный пакет акций будет принадлежать моему старшему сыну и его наследникам. Мы развернемся шире, чем Ротшильды. Пророчество Сэмюэля сбылось. Дело ширилось и процветало. И хотя сыновья были разбросаны по всему белу свету, Сэмюэль и Терения делали все возможное, чтобы они остались братьями не только по крови. На праздники и дни рождения сыновья всегда приезжали домой. Но у этих визитов был и другой, тайный смысл. Братья запирались с отцом и обсуждали дела фирмы. Они создали разветвленную систему экономического шпионажа. Стоило одному из них узнать о каком-либо новом лекарстве, как он немедленно посылал курьеров к братьям, и те тотчас налаживали производство этого препарата. Таким образом, фирма всегда оказывалась впереди своих конкурентов. На рубеже столетия все уже переженились и подарили Сэмюэлю внуков. Авраам уехал в Америку в 1891 году, когда ему исполнился двадцать один год. Семь лет спустя он женился на американской девушке, и в 1905 году она родила сына, первого внука Сэмюэля, Вудро, от которого произошел Сэм. Джозеф женился на немецкой девушке, и она родила ему сына и дочку. У сына, в свою очередь, родилась девочка, названная Анной. Анна вышла замуж за немца, Вальтера Гасснера. Во Франции Антон женился на француженке, которая родила ему двух сыновей. Один сын покончил жизнь самоубийством. Другой женился и произвел на свет дочь, Элену. Она несколько раз выходила замуж, но детей у нее не было. Ян в Лондоне женился на англичанке. Их единственная дочь вышла замуж за баронета, Николза, и произвела на свет сына, которого при рождении нарекли Алеком. В Риме Питер женился на итальянке. У них родились сын и дочь. Когда их сын, в свою очередь женился, его жена подарила ему дочь, Симонетту, которая влюбилась и вышла замуж за молодого архитектора Иво Палацци. Таковы были ветви потомства Сэмюэля и Терении. Сэмюэль дожил до того времени, когда новые веяния изменили жизнь на планете. Маркони изобрел свой беспроволочный телеграф, братья Райт впервые поднялись в воздух с Китти Хоук на своем аэроплане. Дело Дрейфуса стало новостью номер один во всех газетах мира, а адмирал Пири достиг Северного полюса. Началось массовое производство «Модели Т» Форда; мир осветился электрическими лампочками, и повсюду зазвенели телефоны. В медицине были выявлены и укрощены микробы туберкулеза, тифа и малярии. «Рофф и сыновья» менее чем за полвека своего существования превратились в гигантскую многонациональную корпорацию, расползшуюся по всему миру. Сэмюэль и его кляча-заморыш Лотта стали создателями династии. Когда Элизабет в пятый раз прочла Книгу, она незаметно возвратила ее на прежнее место, под стекло. Книга сделал свое дело. Элизабет почувствовала себя частицей прошлого, а прошлое – частицей себя. Впервые в жизни она поняла, кто она и откуда берет свое начало. 12 Риса Уильямза Элизабет впервые увидела в день своего пятнадцатилетия, когда шел второй семестр ее первого года пребывания в школе. Он привез ей подарок от отца ко дню рождения. – Он и сам хотел приехать, – пояснил Рис, – но не смог вырваться. Элизабет попыталась скрыть свое разочарование, и это не ускользнуло от Риса. Что-то отчаянно отрешенное в ее облике, незащищенность и очевидная уязвимость ее юной души тронули его. Повинуясь этому чувству, он вдруг сказал: – А почему бы нам с вами не отпраздновать день рождения в ресторане? Это было самое худшее из того, что он мог предложить, подумала Элизабет. Мысленно она представила себе, как они входят в ресторан: он – невероятно красивый и элегантный, она – рыхлая, уродливая, с кривыми зубами, стянутыми пластинами. – Нет, спасибо, – сухо сказала Элизабет, – у меня… мне уроки еще надо выучить. Но от Риса Уильямза не так-то легко было отделаться, он не принимал никаких «но». В памяти его еще были свежи воспоминания о череде собственных одиноких дней рождения. Он обратился с просьбой к директрисе позволить ему повести Элизабет в ресторан. Они сели в машину Риса и покатили в аэропорт. – Но в «Невшатель» в другую сторону, – сказала Элизабет. Рис невинно поглядел на нее и проговорил: – А кто сказал, что мы едем в «Невшатель»? – А куда же? – В «Максим». Это единственно достойное место, где можно справить пятнадцатилетие. Реактивный авиалайнер компании доставил их в Париж. Обед был роскошным. Начался он со страсбургского пирога с трюфелями, за которым последовал суп из омаров и хрустящая утка с апельсинами в сопровождении особого салата, приготовляемого только в «Максиме», а завершился шампанским и праздничным тортом со свечами. После обеда Рис повез Элизабет на Елисейские поля, и поздно ночью они вернулись в Швейцарию. Это был самый прекрасный вечер в жизни Элизабет. Непостижимым образом в компании Риса она почувствовала себя интересной собеседницей и красавицей, и это было восхитительно. Когда Рис подвез ее к школе, она сказала: – Не знаю, как мне благодарить вас. Я… Это был самый лучший день в моей жизни. – Не меня надо благодарить, а отца, – усмехнулся Рис. – Это он все придумал. Но Элизабет знала, что это было неправдой. Про себя она решила, что Рис самый лучший из людей, которых она когда-либо встречала в своей жизни. И несомненно самый красивый. Ночью, лежа в постели, она непрерывно думала о нем. Затем встала и подошла к небольшому рабочему столу у окна. Взяла листок бумаги, ручку и написала: «Миссис Рис Уильямз». И долгое время неотрывно смотрела на эти слова. Рис опоздал на свидание с очаровательной французской актрисой ровно на двадцать четыре часа, но его это мало беспокоило. Вечер, проведенный с Элизабет в «Максиме», показался ему намного привлекательней. Настанет день, когда с ней, ой как еще серьезно, придется считаться! Элизабет так до конца и не поняла, кто был более ответственен за те изменения, которые начали происходить с ней, – Сэмюэль или Рис Уильямз, но она стала по-новому относиться к себе. У нее разом отпало желание переедать, и она значительно похудела. Неожиданно появился интерес к спорту и занятиям в школе. Она даже сделала попытку сойтись со своими одноклассницами. Те обомлели от неожиданности. Они часто приглашали Элизабет на свои «пижамные тусовки», но она всегда отказывалась. В один из вечеров она неожиданно появилась на одной из таких вечеринок. Тусовка проходила в комнате, где жили четыре девушки, и, когда туда нагрянула Элизабет, комната была до отказа набита гостями, одетыми либо в пижамы, либо в ночные сорочки. Одна из присутствовавших, удивленно взглянув на нее, сказала: – Смотрите-ка, кто к нам пришел! А мы как раз поспорили, придешь ты в этот раз или, как обычно, будешь воротить нос. – Я пришла. Комнату наполнял едкий, сладковатый запах сигаретного дыма. Элизабет знала, что многие из девушек курили марихуану, но сама она ни разу не пробовала. Одна из хозяек комнаты, француженка по имени Рене Токар, подошла к Элизабет, держа в руке толстую короткую сигаретку коричневого цвета. Сделав глубокую затяжку, она протянула сигарету Элизабет. – Куришь? Это было скорее утверждение, чем вопрос. – Естественно, – солгала Элизабет. Взяла сигарету, немного помедлила, затем поднесла ее к губам и быстро втянула в себя дым. Через мгновение она почувствовала, что зеленеет, но заставила себя улыбнуться и через силу выдавила: – Нормально! Как только Рене отвернулась, Элизабет почти рухнула на кушетку. Сильно кружилась голова, но вскоре головокружение прошло. В виде эксперимента она сделала еще одну маленькую затяжку, и у нее снова слегка закружилась голова. Элизабет была наслышана о воздействии марихуаны на человека. Предполагалось, что наркотик снимает все внутренние запреты, как бы обнажает его внутреннее "я". Она сделала еще одну, более глубокую, чем предыдущая, затяжку и почувствовала, как мягкие волны подхватили ее и перенесли на другую планету. Она видела и слышала девушек, находившихся рядом с ней в комнате, но все они казались какими-то размытыми, а звуки приглушенными и доносившимися как бы издалека. Слишком ярко светили огни электрических ламп, и она закрыла глаза. Едва она сделала это, как тотчас почувствовала, что ее уносит куда-то в неведомые дали. Ей было легко и свободно. Она смотрела на себя как бы со стороны, видела, как медленно проплыла под ней крыша школы, как, поднимаясь все выше и выше над заснеженными Альпами, окунулась она в море пушистых белых облаков. Кто-то звал ее по имени, звал опять вернуться на землю. Неохотно Элизабет медленно открыла глаза и увидела прямо над собой склоненное, озабоченное лицо Рене. – Рофф, ты в порядке? Элизабет медленно, умиротворенно улыбнулась и расслабленно шепнула: – До чего же хорошо. И, пребывая все в том же расслабленном состоянии полной эйфории, призналась: – Никогда не пробовала марихуаны. Рене уставилась на нее. – Марихуаны? Да это же обыкновенная сигарета. На другом конце поселка Невшатель находилась школа для мальчиков, и подруги Элизабет частенько бегали туда на свидания. В комнатах только и было разговоров, что о мальчиках. Об их телах, размерах их пенисов, о том, что они позволяют делать с собой и что девочки позволяли делать с собой мальчикам. Иногда Элизабет казалось, что она попала в школу нимфоманок. Девушки буквально бредили сексом. Самой распространенной в школе была игра в frolage. Девушка, раздевшись догола, ложилась в постель на спину, а другая начинала медленно гладить ее руками в направлении от грудей вниз к бедрам. Расплачивались пирожными, покупавшимися тут же, в поселке. Десять минут frolage оценивалось в одно пирожное. У многих девушек оргазм обычно наступал к концу десятой минуты. В тех случаях, когда этого не происходило, frolage длился до того момента, когда оргазм наконец наступал, а та, что проводила массаж, зарабатывала себе дополнительное пирожное. Другому любимому сексуальному дивертисменту девушки предавались в ванне. Ванны в школе были старинные, огромных размеров, с гибкими ручными душами, которые легко снимались с крюков на стене. Девушки садились в ванну, включали воду на полный напор и, отрегулировав нужную температуру, совали головку душа промеж ног и медленно водили ею взад и вперед. Элизабет не занималась ни тем, ни другим, но сексуальные позывы все больше и больше давали о себе знать. Именно в это время она сделала для себя потрясающее открытие. Одной из учительниц Элизабет была небольшого роста изящная женщина по имени Шанталь Аррио. Несмотря на то, что ей было около тридцати, она выглядела совсем юной. Она была хорошенькой, а когда улыбалась, и вовсе становилась красавицей. Элизабет считала ее самой отзывчивой из всех учителей, с кем сталкивала ее судьба, и очень привязалась к ней. Когда ей бывало плохо, она всегда бежала к мадемуазель Аррио и плакалась ей в жилетку. Мадемуазель Аррио понимала ее с полуслова. Она мягко брала Элизабет за руку, нежно гладила ее, говорила ей ласковые слова и угощала чашкой горячего шоколада с тортом, отчего Элизабет всегда становилось хорошо и легко, и все тревоги сами собой улетучивались. Мадемуазель Аррио обучала их французскому языку и вела дополнительный курс по умению модно и красиво одеваться, всегда подчеркивая важность правильного выбора стиля одежды, гармоничного сочетания цветов и наличия соответствующих принадлежностей туалета. – Помните, девочки, – говорила она, – самая красивая одежда в мире без соответствующих аксессуаров будет простой тряпкой. «Аксессуары» были любимым словечком мадемуазель Аррио. Лежа в теплой ванне, Элизабет ловила себя на мысли, что часто думает о мадемуазель Аррио, вспоминая ее ласковый взгляд и то, как во время разговора она мягко и нежно поглаживает ей руку. Сидя на других уроках, она вдруг ни с того ни с сего вспоминала, как, утешая ее, мадемуазель Аррио обвила ее шею руками, прижимала ее к себе, затем касалась руками ее груди. Сначала Элизабет думала, что эти касания случайны, но всякий раз после этого мадемуазель Арио мягко смотрела на нее влажными глазами, в которых застыл немой вопрос, требовавший ответа. Мысленно Элизабет пыталась представить себе мадемуазель Аррио, ее мягкие выступающие груди, длинные стройные ноги, и ей страстно хотелось увидеть свою учительницу обнаженной в постели. Вот тогда и пришла к Элизабет поразившая ее как громом догадка. Она, Элизабет, лесбиянка. Ее не интересовали мальчики, потому что ее интересовали девочки. Но не глупышки-одноклассницы, а некто явно постарше, более чувственный, более отзывчивый и сострадательный, как, например, мадемуазель Аррио. Элизабет видела себя с ней в постели, видела, как они обнимают и ласкают друг друга. Элизабет много читала и слышала о том, как трудно быть лесбиянкой. Общество смотрело на них с укоризной. Считалось, что лесбиянство – это преступление против естественного хода вещей. Но что же противоестественного, задумывалась Элизабет, в любви к ближнему? Разве так важно, мужчина или женщина? Чем же гетеросексуальный брак не по любви лучше гомосексуального единения двух любящих сердец? Элизабет понимала, что отец, узнав о ней правду, придет в ужас. Ну что же, это его проблема! Теперь ей придется по-новому думать о своем будущем. Она не сможет вести так называемый нормальный образ жизни, когда женщина обзаводится семьей: мужем и детьми. Теперь она вне закона, бунтарь, живущий вне общества, противостоящий ему. Вместе с мадемуазель Аррио – Шанталь! – они снимут себе где-нибудь маленькую квартирку или домик. Элизабет выкрасит их дом в нежные пастельные тона и снабдит его соответствующими принадлежностями: элегантной французской мебелью, повесит на стены чудесные картины. В этом ей поможет отец – нет, помощи от него, видимо, ждать не стоит. Скорее всего он вообще перестанет с ней общаться. Элизабет позаботится и о своем гардеробе. Хоть она и лесбиянка, но одеваться она будет по-своему. Никаких тебе твидовых брюк и шорт, никаких купленных в розницу костюмов и вульгарных шляп мужского покроя. Эти аксессуары, словно колокольчик прокаженного, с головой выдают эмоционально ущербных женщин. Нет, она будет выглядеть счастливой, полноценной женщиной. Элизабет решила, что выучится кулинарному искусству, чтобы готовить мадемуазель Аррио – Шанталь! – ее любимые кушанья. Ей представилось, как они вдвоем сидят за столом, украшенным свечами, в маленькой квартирке или домике, и едят приготовленный Элизабет обед. Начнут они с фруктового сока, за которым последует восхитительный салат, затем устрицы или омар, а на десерт либо «Шатобриан», либо великолепное мягкое мороженое. После обеда они сядут прямо на пол у пылающего камина и будут смотреть, как снаружи падает снег. Снег. Так это будет зимой! Элизабет спешно меняет меню. Вместо охлажденного сока она приготовит питательный луковый суп или омлет из яиц и плавленного сыра. На десерт она подаст суфле. Надо будет проследить, чтобы оно не опало до того, как его подадут на стол. Тогда  Ð¾Ð½Ð¸ сядут на пол у пылающего камина и будут читать друг другу стихи Т.С.Эллиота или, возможно, В.Дж.Раджадона. Время – враг любви,   Вор, похищающий   Наши золотые мгновения.   Никогда не пойму,   Почему влюбленные   Исчисляют свое счастье   Днями, ночами, месяцами.   Ведь любовь измеряется   Нашими ликованиями, вздохами и слезами.   О, да, Элизабет видела, как бесконечной чередой убегали вперед месяцы и годы, как тает время в золотистом, теплом пламени. И засыпала. Элизабет ждала этого, но когда это произошло, оно тем не менее застало ее врасплох. Однажды ночью она проснулась от того, что кто-то осторожно вошел в ее комнату и тихо прикрыл за собой дверь. Элизабет в ужасе открыла глаза. Она увидела скользящую по полу тень, и, когда на секунду лунный свет выхватил из мрака лицо мадемуазель Аррио – Шанталь! – сердце Элизабет бешено заколотилось. – Элизабет, – прошептала Шанталь. И сбросила с себя ночную сорочку, под которой ничего не было. У Элизабет пересохло во рту. Она так часто думала об этом мгновении, но вот оно настало, а она ничего, кроме панического страха, не чувствует. Правда, она к тому же еще и не знала, что она должна делать. Ей не хотелось выглядеть дурочкой и неумехой перед женщиной, которую она боготворила. – Смотри на меня, – сдавленным голосом хрипло скомандовала Шанталь. Элизабет посмотрела. Глаза ее быстро обежали стоявшую перед ней обнаженную женщину. Во плоти Шанталь Аррио оказалась совсем не такой, какой ее себе представляла Элизабет. Груди ее были похожи на два сморщенных яблока и немного провисали. Впереди выступало небольшое брюшко, а задница – у Элизабет не нашлось другого выражения – висела, как куль. Но все это было не важно. Главное было внутри, душа любимой женщины, ее смелость и стремление быть отличной от других, бросать вызов всему миру и непреодолимое желание разделить с Элизабет свою жизнь. – Подвинься, mon petit ange, – зашептала мадемуазель Аррио. Элизабет послушно отодвинулась, и учительница быстро юркнула в постель. От ее тела шел сильный, терпкий запах. Она обвила руками Элизабет и прошептала: – O, cherie, я так мечтала об этом миге. Она со стоном поцеловала Элизабет прямо в губы, раздвинула их своим языком и протолкнула его ей в рот. Более мерзкого ощущения Элизабет в жизни не испытывала. Оцепенев, она осталась неподвижной. Пальцы Шанталь ощупывали ее тело, стискивали ее груди, медленно двигались вдоль ее живота к бедрам. А слюнявые, как у животного, губы, не отпускали губ Элизабет. Вот он, вот он этот волшебный миг счастья. «Слившись воедино, ты да я, мы станем вселенной, и звезды и небеса будут двигаться с нами в такт». Руки Аррио скользили вниз, лаская бедра Элизабет, стараясь раздвинуть ей ноги. Элизабет тщетно пыталась воскресить в памяти мечты об обедах при свечах, суфле, о вечерах перед камином и всех тех годах, которые они проведут вместе. Бесполезно. Разум и плоть ее взбунтовались, ей казалось, что кто-то насильно пытается овладеть ее телом. Мадемуазель Аррио простонала: – O, cherie, я хочу тебя. Единственное, что мгновенно пришло в голову Элизабет в качестве ответа, было: – Но у одной из нас явно отсутствуют соответствующие аксессуары. И она начала одновременно истерически смеяться и плакать, оплакивая прелестные видения при свечах и смеясь от того, что была свободным, здоровым, нормальным человеком, глубоко в этот миг осознавшим это. На следующий день Элизабет начала экспериментировать с напором воды в душе. 13 На пасхальные каникулы во время последнего года обучения в школе, когда Элизабет исполнилось восемнадцать лет, она на десять дней приехала на виллу на Сардинию. Она научилась управлять машиной и теперь могла в свое удовольствие сама ездить, куда ей вздумается. Она надолго уезжала из виллы, колесила вдоль побережья, заглядывая по пути в маленькие рыбачьи селения. На вилле она много плавала и загорала под знойным средиземноморским солнцем, а когда по ночам дули ветры, лежала в постели и слушала завывание поющих скал. Она посетила карнавал в Темпио, куда собрались одетые в национальные костюмы почти все жители окрестных селений. Скрытые масками домино, девушки сами приглашали юношей на танцы, и все были вольны делать то, что в другое время никогда бы себе не позволили. Юноша мог думать, что переспал с какой-то определенной девушкой, но утром он уже не был так в этом уверен. Кажется, размышляла Элизабет, что все они исполняют функции статистов в пьесе «Гвардеец». Она ездила в Пунта-Мурро и наблюдала, как сарды варили на кострах мясо молодых барашков. Островитяне угощали ее seada, козьим сыром, покрытым тестом и облитым горячим медом. Она пила восхитительные selememont, местное белое вино, которого нигде в мире нельзя было купить, так как оно слишком быстро портилось и потому никуда с острова не вывозилось. Ее любимым притоном в Порто-Черво была таверна «Красный лев», крохотный кабачок в полуподвале, где стояло всего десять столиков и небольшой старинный бар в углу. Элизабет окрестила эти каникулы Временем мальчиков. Все они были богатыми наследниками, толпы их осаждали Элизабет, приглашая ее на бесконечные пикники с купанием в море и лихими поездками на автомобилях. Это был первый раунд «боя со спарринг-партнером». – Любой из них вполне годится на роль мужа, – заверил ее отец. Элизабет все они казались круглыми болванами. Они слишком много пили, слишком много болтали, и каждый норовил облапать ее. Она была уверена, что они добивались не ее как умного, образованного и достойного человека, а ее имени, имени наследницы династии Роффов. Ей и в голову не приходило, что она могла нравиться, что стала красавицей, легче было верить прошлому, а не реальному отражению в зеркале. Мальчики накачивали ее вином и пытались затащить в постель. Они чувствовали, что она еще девственница, и, сообразно непостижимой мужской логике, думали, что стоит им лишить ее невинности, как она тотчас по уши влюбится в них и станет их рабыней по гроб жизни. В этом они были на удивление настойчивы. Куда бы они не затаскивали Элизабет, всякий вечер кончался одинаково: – Я тебя хочу! И всякий раз она мягко отказывала. Они не понимали, в чем дело. Зная, что она красива, они, сообразно той же мужской логике, наивно полагали, что она должна быть глупа. Им и в голову не приходило, что она была умнее их. Где ж это видано, чтобы девица была одновременно  Ð¸ красива и умна? Итак, Элизабет гуляла с мальчиками, чтобы не перечить отцу, но все они были скучны ей. Как-то на виллу приехал Рис Уильямз, и Элизабет саму удивило, как она обрадовалась его приезду. Он даже стал еще более красивым с того времени, как она впервые увидела его. Рис, казалось, тоже был рад ее видеть. – Что произошло с вами? – спросил он. – В каком смысле? – Вы в зеркало смотрелись сегодня? Она зарделась. – Нет. Он обернулся к Сэму. – Либо молодые люди тупы, глухи и слепы, либо скоро Лиз нас покинет. Нас!  Ð­Ð»Ð¸Ð·Ð°Ð±ÐµÑ‚ было приятно, что он сказал «нас». Она старалась по возможности не отходить от обоих мужчин, подавая им напитки, выполняя их мелкие поручения, радуясь тому, что видит Риса. Сама, оставаясь незаметной, она с восхищением прислушивалась к их деловым разговорам: о слиянии компаний, о новых заводах, о лекарствах, которые успешно шли на рынке, и о тех, что не котировались на нем, о причинах такого рода неудач. Говорили они и о своих конкурентах, планировали стратегию поведения и контрмеры, которые необходимо предпринять, чтобы блокировать их решения. В ушах Элизабет все это звучало прелестной музыкой. Однажды, когда Сэм работал в своем башенном кабинете, Рис пригласил Элизабет на ленч. Она предложила поехать в «Красный лев» и с интересом наблюдала, как Рис с местными мужчинами играл там в дартс. Ее поражало, как запросто он держался с ними. Он везде был на своем месте. Однажды она услышала одну испанскую поговорку, смысла которой не могла постигнуть до тех пор, пока не увидела играющего в дартс Риса: «этот человек вольготно чувствует себя в своей собственной шкуре». Они сидели за небольшим угловым столиком, накрытым красно-белой скатертью, на которой стояли картофельная запеканка с мясом и эль, и разговаривали. Рис попросил ее подробнее рассказать о школе. – В общем, там не так уж плохо, – призналась Элизабет. – Во всяком случае, я поняла, как мало знаю. Рис улыбнулся. На такое признание решаются немногие. Вы заканчиваете школу в июне, да? Элизабет удивилась, откуда ему это было известно. – Да. – А чем хотели бы заняться потом? Она и сама неоднократно задавала себе этот вопрос. – Честно говоря, не знаю. – Может, собираетесь выйти замуж? На какое-то мгновение у нее замерло сердце. Но она тут же сообразила, что ничего личного в этом вопросе не было. – Не за кого. На ум пришло воспоминание о мадемуазель Аррио, прелестных обедах перед пылающим камином, снеге, падающем за окном, и она невольно рассмеялась. – Секрет? – Секрет. Ах, как ей хотелось поведать ему этот секрет, но она ведь почти ничего не знала о нем. Скорее всего, не почти, поправила себя Элизабет, а вообще ничего не знала о нем. Он был очаровательным незнакомцем, однажды пожалевшим ее и из жалости пригласившим отпраздновать свой день рождения в роскошном парижском ресторане. Она знала, что он был незаменимым в делах фирмы и что отец во многом полагался на него. Но она ничего не знала о его личной жизни и что вообще он был за человек. Наблюдая за ним, Элизабет чувствовала, что большая его часть была совершенно скрыта от глаз любопытных, что внешне проявляемые им чувства скорее призваны успешно маскировать то, что он действительно переживал, и она задавала себе вопрос: а кто вообще что-нибудь знал о нем? Рис Уильямз оказался косвенно замешанным в том, как Элизабет лишилась невинности. Мысль о том, что пора обзавестись мужчиной, все более привлекала Элизабет. Частично это шло от полового влечения, которое волнами накатывало на нее столь внезапно и охватывало столь сильно, что причиняло почти физическую боль. Но было в желании и огромное любопытство, желание знать, что  ÑÑ‚Ð¾ за ощущение. Естественно, она не могла переспать с первым попавшимся мужчиной. Он должен быть особенным, таким, кого она очень высоко ценит и кто, естественно, высоко ценит ее. В одну из суббот отец устроил на вилле большой прием. – Надень все самое лучшее, – сказал Рис Элизабет. – Я хочу похвастать тобой перед всеми. Элизабет затрепетала, подумав, что на приеме будет его дамой. Но Рис приехал на прием в сопровождении итальянской княгини, красивой статной блондинки. В гневе и чувствуя себя обманутой, Элизабет оказалась в постели с пьяным бородатым русским художником по фамилии Васильев. Их короткий роман завершился полным фиаско. Элизабет так нервничала, а Васильев был настолько пьян, что Элизабет так и не поняла, где были начало, середина и конец полового акта. В качестве нежного вступительного аккорда Васильев быстро стянул с себя штаны и плюхнулся на кровать. Элизабет готова была немедленно дать деру, но желание отомстить Рису за его предательство удержало ее на месте. Она разделась и юркнула в постель. Секунду спустя без всякого предупреждения Васильев уже овладел ею. Это было необычное ощущение. Оно не было неприятным, но и земля явно не застыла на своей орбите. Тело Васильева вдруг напряглось и, вздрогнув, обмякло. Элизабет лежала рядом, ничего, кроме отвращения, не испытывая. Трудно было поверить, что это  Ð¸ есть то, о чем ученые пишут книги и что воспевают поэты. Она подумала о Рисе, и ей захотелось плакать. Наспех одевшись, она ушла к себе. Когда на другое утро художник позвонил ей по телефону, Элизабет попросила экономку сказать, что ее нет дома. На следующий день Элизабет уехала назад в школу. Летела она на борту авиалайнера фирмы вместе с отцом и Рисом. Самолет, предназначенный для перевозки сотни пассажиров, был переоборудован в роскошную летающую гостиницу. В хвосте находились два просторных изящно оформленных спальных отделения с отдельными ванными комнатами и удобный рабочий кабинет, в средней части корабля гостиная, сплошь увешанная картинами, и прекрасно оборудованная кухня впереди, рядом с кабиной пилотов. Элизабет про себя называла этот авиалайнер волшебным ковром-самолетом. Мужчины почти всю дорогу говорили о делах. Когда Рис немного освободился, они с Элизабет сыграли партию в шахматы. Партия закончилась вничью, и, когда Рис сказал: «Я поражен», она зарделась от удовольствия. Быстро пролетели последние месяцы школьной жизни. Пора было подумать о будущем. На память пришел вопрос, заданный Рисом: «А чем хотели бы заняться потом?» Она и сейчас не смогла бы на него ответить. Под влиянием старого Сэмюэля Элизабет новыми глазами стала смотреть на дело своей семьи, и ей ужасно хотелось принять в нем посильное участие. Но какое именно? Может быть, начать с помощи отцу? Она помнила легенды о своей матери, которая слыла великолепной хозяйкой, и в этом качестве была незаменимой помощницей для Сэма. Теперь она займет ее место. И это будет началом. 14 Свободной рукой шведский посол оглаживал зад Элизабет, но она плавно кружась с ним в вальсе, старалась не замечать этого; ее глаза оценивающе оглядели элегантно одетых гостей, оркестр, слуг в ливреях, буфет, ломившийся от разнообразных экзотических блюд и тонких вин, и она мысленно похвалила себя: «Вечер удался на славу!» Прием проходил в бальном зале их поместья на Лонг-Айленде. На прием было приглашено двести особо важных для «Роффа и сыновей» персон. Неожиданно Элизабет почувствовала, что посол очень сильно начинает прижиматься, пытаясь возбудить ее. Языком он тихонько прикоснулся к ее уху и прошептал: – Вы прекрасно танцуете. – Вы тоже, – улыбаясь сказала Элизабет и, неожиданно сбившись с такта, оступилась и острым каблуком бальной туфли, как бы нечаянно, сильно наступила ему на ногу. – Ради бога, простите, ваше превосходительство, – с деланным раскаянием воскликнула Элизабет, – позвольте я принесу вам чего-нибудь выпить. И она оставила его, легко скользя меж танцующих пар, направляясь к бару, по пути проверяя, все ли на месте и все ли довольны. Поскольку отец во всем требовал совершенства, Элизабет, будучи к этому времени хозяйкой уже свыше ста его официальных приемов и встреч, никогда, даже на минуту, не позволяла себе расслабиться. Каждая встреча была событием, премьерой с десятками непредсказуемых мелочей, любая из которых могла преподнести неприятный сюрприз. Но никогда она не была так счастлива. Сбылась мечта ее юности стать близким другом отца, стать полезной ему, сознавать, что он нуждается в ней. Она примирилась с тем, что нужда эта была лишена личностного отношения, что ценилась не она сама, а то, какой вклад она вносила в дело развития фирмы. Ибо это был единственный критерий, по которому Сэм оценивал людей. Элизабет достойно заполнила брешь, зиявшую со времени смерти ее матери: она стала хозяйкой всех его официальных раутов. Но будучи очень умным и наблюдательным человеком, она многому и научилась. А учиться было чему: вместе с отцом она бывала на деловых встречах в самолетах, гостиницах, заводах, посольствах и дворцах. Она видела, как отец умело распоряжается данной ему властью, как, ворочая миллиардами долларов, покупая или продавая, строя или разрушая, не упускает из виду никакой мелочи. «Рофф и сыновья» представлялись ей огромным рогом изобилия, и она видела, как мудро и щедро отец одаривает из него друзей и мастерски оберегает богатства концерна от врагов. Это был восхитительный мир интереснейших людей, и Сэм Рофф царил в нем на правах владыки. Оглядывая зал, Элизабет заметила у бара Сэма, беседовавшего с Рисом, каким-то премьер-министром и сенатором из Калифорнии. Поймав взгляд Элизабет, отец поманил ее пальцем. Она пошла к нему, вспоминая на ходу, как все это начиналось. После окончания школы она вернулась домой. Ей тогда исполнилось восемнадцать лет. В это время их домом была квартира на «Бикман плейс» в Манхэттене. Вместе с отцом в квартире находился Рис. Она почему-то знала, что он там будет. В мыслях он всегда был с ней, и в моменты отчаяния и уныния она вызывала его образ из потаенных глубин памяти, и он согревал ее и скрашивал одиночество. Вначале это казалось невозможным. Пятнадцатилетняя девочка и двадцатипятилетний мужчина. Десять лет разницы растягивались в сотню лет. Но волшебным образом в восемнадцать лет эта математическая разница преобразилась и перестала служить препятствием. Словно она росла быстрее, чем старился Рис. Когда она вошла в библиотеку, где они сидели и беседовали, оба мужчины встали. Отец рассеяно бросил: – А, Элизабет. Только что прибыла? – Да. – Та-ак. Стало быть, закончила школу. – Да, папа. – Прекрасно. Приветствие было окончено. Улыбаясь, навстречу ей шел Рис. Видно было, что он искренне рад видеть ее. – Ты чудесно выглядишь, Лиз. Как прошла церемония? Сэм хотел сам туда приехать. Но не смог вырваться. Он говорил то, что должен был сказать отец. Элизабет злило, что чувствует себя уязвленной. Это не потому, что отец не любил ее, говорила она себе, просто он был более предан тому миру, где ей не было места. Сына он бы позвал в этот мир, дочь же там ему была не нужна. Дочь не укладывалась в корпоративную схему. – Простите, что отрываю вас от дела. Он направился к двери. – Одну минуточку, – сказал Рис, затем обернулся к Сэму. – Лиз прибыла как раз вовремя. Кто же, если не она, поможет нам устроить прием в субботу? Сэм внимательно посмотрел на Элизабет, как бы заново оценивая ее. Она была очень похожа на мать. Та же красота, та же естественность в движениях и облике. В глазах его мелькнула заинтересованность. Ему до этого и в голову не приходило, что его дочь может стать движимым имуществом «Роффа и сыновей». – У тебя есть вечернее платье? Элизабет удивленно взглянула на отца. – Я… – Не важно. Иди и купи. Сможешь организовать прием? Элизабет взяла себя в руки. – Естественно, смогу. Разве не для того ее посылали в закрытую швейцарскую школу? Уж там постарались привить воспитанницам самые изысканные манеры. – Смогу, конечно. – Хорошо. Я пригласил несколько человек из Саудовской Аравии. Будет примерно… Он взглянул на Риса. Рис улыбнулся Элизабет и сказал: – Человек сорок, плюс-минус несколько. – Все будет в порядке, – самонадеянно заявила Элизабет. Худшего провала еще никогда не было в ее жизни. На первое Элизабет заказала шефу закуску из крабов, на второе cassoulets, поданное к столу с тщательно отобранными ею марочными винами. К ее несчастью, cassoulets включает в себя свинину, арабы же ее, ровно как и всяких ракообразных, не едят. Воздерживаются они и от алкогольных напитков. Гости только смотрели на пищу, но не притрагивались к ней. Элизабет сидела во главе огромного стола на противоположном от своего отца конце ни жива, ни мертва от смущения. Положение спас Рис Уильямз. Он быстро встал, ненадолго скрылся в кабинете и куда-то позвонил. Затем вернулся в обеденный зал и, пока официанты убирали стол, занимал гостей забавными рассказами и побасенками. Спустя, казалось, мгновение, вдруг словно из ниоткуда возникли тяжелые тележки с провизией, и на столе появились различные блюда. Кускус из крупы, приготовленный на пару мясного бульона, барашек en brochette, рис, горы цыплят-табака, жареной рыбы, которых сменили сладости, сыр и свежие фрукты. Все были довольны, кроме Элизабет. Она до того расстроилась, что вообще не могла притронуться к пище. Всякий раз поглядывая в сторону Риса, она видела на себе его заговорщически улыбающиеся глаза. Элизабет не могла себе объяснить, почему ее коробило от мысли, что Рис не только оказался свидетелем ее провала, но и что именно он выручил ее из беды. Когда прием наконец завершился и последние гости под утро разъехались по домам, Элизабет, Сэм и Рис оказались в гостиной. Рис разливал по бокалам бренди. Набрав в грудь побольше воздуха, Элизабет повернулась к отцу. – Мне ужасно стыдно за обед. Если бы не Рис… – Думаю, что в следующий раз у тебя все будет о'кей, – невозмутимо сказал Сэм. И оказался прав. С этого момента, когда Элизабет организовывала прием, независимо от количества приглашенных – четверых или четырех сотен, – она внимательно изучала их вкусы, что им нравилось или, наоборот, что не нравилось, что они ели и пили и чего не ели и не пили, как развлекались. На каждого приглашенного она заводила особую карточку. Гостям льстило, когда они замечали, что им предлагают любимый сорт бренди, вина или виски или угощают любимыми сигаретами. С каждым из них Элизабет обсуждала именно те вопросы, которые их больше всего занимали. Рис бывал на большинстве из этих приемов и всякий раз появлялся на них с новой красивой девушкой. Элизабет всех их ненавидела и пыталась им подражать. Если Рис приводил девушку, у которой волосы были заколоты сзади, Элизабет немедленно делала себе такую же прическу. Она пыталась вести себя так, как вели себя его избранницы, одеваться так, как одевались они. Но на Риса, это, видимо, не производило никакого впечатления. Он, казалось, ничего этого не замечал. Расстроенная, Элизабет, решила быть самой собой. В то утро, когда ей исполнился двадцать один год, отец сказал ей за завтраком: – Закажи на вечер билеты в театр. После этого отужинаем в «Двадцать первом». «Он помнит!» – подумала Элизабет, и сердце ее радостно забилось. Но отец продолжал: – Нас будет двенадцать человек. Мы будем работать над боливийским контрактом. Она не напомнила ему о дне рождения. Пришло, правда, несколько поздравительных телеграмм от бывших одноклассниц. И все. Ничего необычного, по крайней мере, до шести часов вечера не произошло, когда на ее имя вдруг прибыл огромный букет цветов. Элизабет была уверена, что это подарок отца. Но карточка гласила: «Прекрасной леди в прекрасный день». Внизу стояла подпись: «Рис». В семь часов вечера, уходя в театр, отец заметил букет, сказал рассеянно: – Что, поклонник объявился? Элизабет подмывало сказать, что букет – подарок ко дню рождения, но что проку? Бессмысленно напоминать тому, кого любишь, что сегодня день твоего рождения. Когда отец уехал, стало пусто и надо было как-то провести вечер. Двадцать первый год жизни всегда казался ей каким-то очень важным рубежом. Год совершеннолетия, обретения свободы, превращения в женщину. Вот он и настал, этот волшебный день, но она чувствовала себя так же, как год или два тому назад. Почему он не вспомнил? Интересно, вспомнил бы он, если бы она была сыном, а не дочерью? Неслышно возник дворецкий, спросил, не подавать ли обед. Есть Элизабет не хотелось. Она чувствовала себя всеми покинутой и одинокой. Знала, что жалеет себя, но жалость простиралась дальше, чем сегодняшний, неотпразднованный день рождения. В нем слились все одиноко проведенные дни рождения в прошлом, все страдания несчастного ребенка, выросшего без материнской ласки, до которого никому нет дела. В десять часов вечера, когда она уже переоделась в ночную сорочку и сидела одна с потушенными огнями в гостиной, чей-то голос сказал: – С днем рождения! Вспыхнул свет, на пороге стоял Рис. Он подошел к ней и сказал с укоризной: – Так дело не пойдет. Разве так следует отмечать свое совершеннолетие или таких дней у тебя будет еще много? – Я… я думала, ты с отцом в театре? – смущенно сказала Элизабет. – Я и был там. Он сказал, что ты сидишь дома одна. Одевайся, мы едем ужинать. Элизабет отрицательно покачала головой. Она не желала, чтобы до нее снисходили. – Спасибо, Рис. Я не голодна. – А я голоден, я есть один не могу. Даю тебе пять минут на одевание, или поедешь, в чем одета. В вагоне-ресторане на Лонг-Айленде они заказали гамбургеры, острый красный перец, жареный лук по-французски и крепкое пиво и все время, пока ели, говорили, и этот ужин показался Элизабет в тысячу раз вкуснее и интереснее, чем тот их ужин в «Максиме». Рис уделил ей все свое внимание, и она поняла, почему он так нравился женщинам. Не только потому, что был дьявольски красив. А потому еще, что ему самому нравилось ухаживать за женщинами, он их искренне любил, и они платили ему той же монетой. С ним Элизабет чувствовала себя единственной женщиной, ради которой он готов был забыть все на свете. Оттого-то думала Элизабет, женщины и сходят по нему с ума. Рис немного рассказал ей о своем детстве в Уэльсе, и в его устах оно выглядело забавным, чудным и наполненным самыми невероятными приключениями. – Я сбежал из дому, – рассказывал Рис, – потому что желал все увидеть, все испробовать. Я хотел быть всеми теми, с кем сталкивала меня судьба. Мне было слишком мало меня самого.  ÐœÐ¾Ð¶ÐµÑ‚, тебе это непонятно? О, как ей это было близко и понятно! – Я работал в парках и на пляжах, а однажды летом устроился катать туристов на кораклях по Розили, и… – Стоп, стоп, стоп, – перебила его Элизабет. – Что такое Розили и что такое коракль? – Розили – это быстрая, бурная речушка с массой опасных порогов и стремнин. Коракли – это каноэ, сделанные из дощатых остовов, обитых водонепроницаемыми звериными шкурами, в Уэльсе ими пользовались еще до римских завоеваний. Ты бывала когда-нибудь в Уэльсе? Она отрицательно покачала головой. – Тебе там понравится. Она в этом не сомневалась. – В долине Ниты есть водопад, красивее которого в мире не найти. А какие прелестные уголки: Абериди и Кербуади, Портклес и Ллангвм Учаф. – Непонятные слова звучали как музыка. – Это дикая, непокоренная страна, полная волшебных неожиданностей. – Но все же ты сбежал оттуда. Рис улыбнулся и сказал: – Меня толкала жажда. Я хотел владеть миром. Но он не сказал ей, что жажда эта и поныне не была утолена. В течение трех последующих лет Элизабет стала для отца просто незаменимой. В ее задачу входило делать его жизнь комфортабельной, чтобы он мог заниматься главным в ней – делом. То, как она сможет справиться со своей задачей, полностью зависело от нее самой. Она сама увольняла и набирала слуг, готовила к его визиту и закрывала после его отъезда различные дома, которые ему были в тот или иной момент необходимы, организовывала и руководила всеми его официальными приемами. Более того, она стала его глазами и ушами. После какой-либо деловой встречи Сэм обычно спрашивал мнение Элизабет о том или ином собеседнике или объяснял ей, почему во время встречи поступил так, а не иначе. На ее глазах он принимал решения, которые затрагивали жизни сотен людей и вовлекали в оборот сотни миллиардов долларов. Она была свидетелем, как главы государств просили Сэма Роффа дать согласие на открытие у них одного из своих заводов или умоляли его в тех случаях, когда он хотел закрыть завод, не делать этого. После одной из таких встреч Элизабет сказала: – В это трудно поверить. Но у меня такое впечатление, что ты руководишь целым государством. Отец рассмеялся и ответил: – Прибыли «Роффа и сыновей» превышают доходы большинства стран мира. Во время поездок с отцом она заново перезнакомилась со всеми членами семьи Роффов, своими кузинами и кузенами, их мужьями и женами. В юности Элизабет виделась с ними во время праздников, когда они собирались в одном из домов отца или когда во время коротких школьных каникул она ездила в гости к кому-либо из них. Самыми веселыми, общительными и дружелюбными были Симонетта и Иво Палацци. С Иво Палацци Элизабет всегда чувствовала себя особой женского пола. Иво заведовал итальянским филиалом «Роффа и сыновей» и делал это весьма успешно. Он легко сходился с людьми, и они любили иметь с ним дело. Элизабет запомнила слова своей одноклассницы, которая познакомилась с Иво: – Знаешь, почему мне нравится Иво? Потому что он очаровашка. Это было точно подмечено: очаровашка! В Париже Элизабет встречалась с Эленой Рофф-Мартель и ее мужем Шарлем. Элизабет так и не смогла сблизиться с Эленой и всегда чувствовала себя немного натянуто в ее присутствии, хотя Элена неплохо относилась к ней. Стена холодной непроницаемости, окружавшая ее кузину, так и осталась неразрушенной. Шарль являлся главой французского филиала «Роффа и сыновей». Он был знающим и компетентным работником, но отец не раз говорил в присутствии Элизабет, что ему не хватает напористости. Он был хорошим исполнителем приказов, но их инициатором – никогда. Сэм, однако, не трогал его, так как французский филиал фирмы все же процветал. Элизабет подозревала, что в этом успехе не последняя роль принадлежит Элене Рофф-Мартель. Нравились Элизабет Анна Рофф-Гасснер и ее муж Вальтер. Элизабет знала семейную сплетню, что Анна Рофф вышла замуж за человека по положению ниже себя. Вальтер Гасснер считался в семье паршивой овцой, охотником за приданным, женившемся ради денег на женщине много лет старше себя, да к тому же некрасивой. С последним Элизабет не была согласна. Анна представлялась ей застенчивой, чуткой натурой, немного не от мира сего и напуганной жизнью. Вальтер понравился Элизабет с первого взгляда. Он был похож на кинозвезду, но в нем не было ни чванства, ни пустозвонства. Он казался по-настоящему влюбленным в Анну, и Элизабет отказывалась верить ужасным слухам, которые о нем ходили. Из всех своих родственников Элизабет больше всего полюбила Алека Николза. Его мать, Рофф по происхождению, вышла замуж за сэра Джорджа Николза, баронета. Именно к Алеку, когда ей бывало трудно, обращалась за помощью Элизабет. Он казался девочке, возможно, потому что был чутким и мягким человеком, ее ровней, и это очень льстило самолюбию Алека. Он всегда уважительно обращался с Элизабет, всегда готов был прийти ей на помощь или дать дельный совет. Элизабет помнила, как однажды, в момент полнейшего отчаяния, она решила убежать из дому. Уже запаковав в чемодан свои вещи, она решила позвонить Алеку в Лондон, чтобы попрощаться. У него в это время шло совещание, но он не бросил трубку и проговорил с Элизабет более часа. Таким был сэр Алек Николз. Но не такой была его жена Вивиан. Там, где Алек был великолепным и заботливым, она была себялюбкой и пренебрежительной к людям. Более эгоистичной женщины Элизабет никогда не доводилось встречать. Много лет тому назад приехав на уик-энд в их поместье в Глостершире, Элизабет отправилась на пикник. Начался дождь, и ей пришлось вернуться домой раньше, чем предполагалось. В дом она вошла с черного входа и, когда пробегала через прихожую, услышала громкие голоса, доносившиеся из кабинета. – Мне надоело быть нянькой, – кричала Вивиан. – Бери свою драгоценную племянницу и сам возись с ней. Я еду в Лондон, у меня там назначена встреча. – Ну так отмени ее, Вив. Ребенок у нас пробудет еще один день, и она… – А мне начхать! Мне хочется сегодня мужика, и я его получу! – Вивиан, как тебе не стыдно! – Можешь заткнуть себе жопу своим стыдом! И не суйся больше в мою жизнь! С этими словами Вивиан вылетела из кабинета и, наткнувшись на остолбеневшую Элизабет, просюсюкала: – Так быстро вернулась, крошка? И не говоря больше ни слова, вихрем пронеслась вверх по лестнице. В дверях кабинета показался Алек. – Зайди, Элизабет. Нехотя она вошла в кабинет. Лицо Алека горело от стыда. Элизабет ужасно хотелось его как-нибудь утешить, но она не знала, как это сделать, чтобы не обидеть его. Алек подошел к длинному, узкому старинному столу, взял трубку, набил ее табаком и медленно стал раскуривать. Элизабет казалось, что он занимается этим целую вечность. – Ты должна понять Вивиан. – Это не мое дело, Алек, – начала Элизабет, – я… – В каком-то смысле и твое. Ведь мы – единая семья. Я не хочу, чтобы ты плохо думала о ней. Элизабет ушам своим не поверила. Алек пытался обелить свою жену. И это после того, что она только что слышала своими собственными ушами! – Иногда в браке, – медленно сказал Алек, – у мужа и жены могут быть разные потребности. – После неловкой паузы, словно найдя нужные слова, он добавил: – Я не хочу, чтобы ты плохо думала о Вивиан, потому что я… не в силах удовлетворять некоторые ее нужды. Но она-то в этом не виновата. – Она часто уходит к другим мужчинам? – вырвалось у Элизабет. – Боюсь, что да. От этих слов Элизабет пришла в ужас. – Ну тогда брось ее! Он улыбнулся своей мягкой улыбкой. – Я не могу бросить ее, девочка моя. Видишь ли, я ее люблю. На следующий день Элизабет вернулась в школу. С этого времени Алек стал ей ближе всех остальных. Вот уже некоторое время Элизабет с беспокойством смотрела на своего отца. Что-то явно тревожило и огорчало его, но Элизабет не могла взять в толк, что именно. Когда она напрямую спросила его об этом, он уклончиво ответил: – Одна маленькая неувязочка. Вот разберусь, в чем дело, тогда скажу. Он стал скрытен, и Элизабет уже не могла, как раньше, копаться в его личных бумагах. Когда он сказал ей: «Завтра улетаю в Шамони, в горы», она очень обрадовалась. Она знала, что ему нужен отдых. Он выглядел усталым, похудел и осунулся. – Я закажу тебе билет, – сказала Элизабет. – Не беспокойся. Уже заказан. Это было так не похоже на него. На следующее утро он вылетел в Шамони. В этот день она его видела в последний раз. В затемненной спальне Элизабет переживала прошлое. Она не могла свыкнуться с мыслью, что отца больше нет на свете, ведь он был такой жизнелюб. Он был последним, если не считать ее, кто сохранил семейную фамилию Роффов. Что же теперь станется с фирмой? Отец был обладателем контрольного пакета акций. Интересно, кому он его завещал? Во второй половине следующего дня Элизабет получила исчерпывающий ответ на этот вопрос. В доме появился личный адвокат Сэма. – Я захватил с собой копию завещания, оставленного вашим отцом. Понимаю, что сейчас не время говорить об этом, но считаю своим долгом немедленно уведомить вас, что вы единственная его наследница. Это означает, что контрольный пакет акций «Роффа и сыновей» находится в ваших руках. В это трудно поверить. Не станет же она лично  ÑƒÐ¿Ñ€Ð°Ð²Ð»ÑÑ‚ÑŒ концерном! – Почему? – спросила она. – Почему у меня? Адвокат немного замялся, потом сказал: – Могу я быть откровенным, мисс Рофф? Ваш отец был относительно молод. Уверен, он надеялся еще долго прожить. Со временем, полагаю, он бы составил другое завещание и назначил бы сам своего преемника на пост президента фирмы. Но, видимо, он еще не успел решить, кого именно оставить. – Адвокат пожал плечами. – Но это все из области предположений. Реально же то, что теперь контрольный пакет акций в ваших руках. Вам решать, что с ним делать и кому его передать. – Он несколько мгновений испытующе смотрел на нее, потом продолжил: – В Совет директоров «Роффа и сыновей» еще никогда не входила женщина, но, как бы там ни было, именно вам придется занять теперь в нем место своего отца. В ближайшую пятницу в Цюрихе состоится экстренное совещание Совета. Вы сможете на нем присутствовать? Сэм наверняка хотел бы, чтобы она непременно была там. И старик Сэмюэль желал бы того же. – Непременно, – ответила адвокату Элизабет. КНИГА ВТОРАЯ 15. ПОРТУГАЛИЯ. СРЕДА, 9 СЕНТЯБРЯ – ПОЛНОЧЬ В спальне арендованной квартиры на Руа дос Бомберос, одной из извилистых, мрачных улочек в трущобах Альто Эсторил, шли съемки эпизода фильма. В комнате находилось четверо. У кинокамеры оператор, на кровати двое занятых в эпизоде актеров: мужчина средних лет и молодая блондинка с великолепной фигурой. На ней ничего не было, кроме ярко-красной ленты, повязанной на шее. Мужчина был огромен: с модными плечами борца, мускулистой, бочкообразной, до неприличия безволосой грудью. Его член, даже в состоянии покоя, казался огромным. Четвертым в комнате находился зритель, сидевший в темном углу в надвинутой на лоб широкополой шляпе и черных очках. Оператор вопросительно посмотрел в его сторону, и тот кивнул. Оператор нажал на кнопку, и камера застрекотала. – Внимание. Начали! – скомандовал он актерам. Мужчина встал на колени рядом с блондинкой, и та взяла его пенис в рот. Он тотчас начал вставать. Блондинка вынула его изо рта и сказала: – Боже, до чего же он огромен! – Суй его в нее! – приказал оператор. Мужчина улегся на блондинку и сунул пенис промеж ее ног. – Осторожнее, милок. – Тон ее был резким и раздраженным. – Делай вид, что тебе это нравится. – Как? Он же размером с е… арбуз. Зритель, подавшись вперед, не отрываясь следил за каждым движением пары. Девушка сказала: – Боже, до чего же хорошо. Только ради бога, беби, не спеши. Зритель, глядя на кровать, задышал чаще и прерывистее. Девушка была третьей по счету, и во много раз красивее, чем предыдущие. Вскрикивая, она теперь металась в постели из стороны в сторону. – О-о, только не останавливайся! Она обхватила бедра мужчины и с силой притянула его к себе. Ритм ее партнера стал более мощным и интенсивным, он словно наносил ей своим телом частые, сильные удары. Ее движения убыстрились, ногти впились в голую спину мужчины. – О-о, – стонала она. – О, я кончаю. Оператор оглянулся на зрителя, и тот, сверкая глазами за черными стеклами, утвердительно кивнул. Девушка в тисках своего блаженства и неистового безумства, даже не расслышала, что он сказал. Когда наслаждение, волной накатившее на нее, отразилось в счастливой улыбке на ее лице и тело задрожало мелкой трепетной дрожью, огромные руки мужчины сомкнулись на ее горле и стали стискивать его, не давая ей дышать. Она сначала с недоумением подняла на него глаза, но когда осознала, что происходит, они вдруг наполнились ужасом. В мозгу зрителя звенело: «Вот этот миг! Боже мой! Какие глаза!» В глазах ее застыл ужас. Она безуспешно пыталась оторвать от своего горла стиснувшие его стальные пальцы. Тело ее еще содрогалось в блаженных спазмах сексуального наслаждения, и судороги оргазма и судороги предсмертной агонии слились воедино. Тело зрителя было покрыто потом. Возбуждение до краев переполняло его. Девушка умирала в миг наивысшего блаженства жизни, глядя прямо в глаза смерти. И это было прекрасно! Но вот наступил конец. Зритель, тяжело и прерывисто дыша, изнемогший от наслаждения, устало откинулся на стуле. Девушка была наказана. Зритель чувствовал себя богом. 16. ЦЮРИХ. ПЯТНИЦА, 11 СЕНТЯБРЯ – ПОЛДЕНЬ Главная штаб-квартира «Роффа и сыновей» раскинулась на шестидесяти акрах земли вдоль Шпреттенбах на западной окраине Цюриха. Административное, в двенадцать этажей здание возвышалось над жавшимися к нему снизу постройками для научных исследований, производственными цехами, экспериментальными лабораториями, складами и сетью подъездных железнодорожных путей. Это был мозговой центр обширной империи «Роффа и сыновей». Вестибюль здания, окрашенный в зеленые и белые тона, был обставлен ультрасовременной датской мебелью. За стеклянной конторкой сидела женщина-администратор, и тех, кого она впускала внутрь здания, обязательно сопровождали специальные служащие. Справа, в глубине вестибюля, располагалось несколько пассажирских лифтов и специальный экспресс-лифт для президента концерна. В это утро экспресс-лифт с небольшими промежутками поднимал наверх членов Совета директоров. В течение последних нескольких часов самолетами, вертолетами и на лимузинах они прибыли сюда из различных частей света и теперь все вместе находились в просторном, отделанном дубом конференц-зале: сэр Алек Николз, Вальтер Гасснер, Иво Палацци и Шарль Мартель. Единственным из присутствующих в зале, кто не являлся членом Совета, был Рис Уильямз. На столике в изобилии стояли закуски и напитки, но никто к ним не притрагивался. Все они нервничали, были напряжены, и каждый был занят своей собственной проблемой. В зал вошла Кэйт Эрлинг, немолодая, но энергичная и знающая свое дело швейцарка. – Прибыла машина мисс Рофф. Глаза ее быстро обежали зал, чтобы удостовериться все ли на месте – ручки, блокноты, полны ли серебряные графины с водой, поставленные на стол перед каждым из членов Совета, приготовлены ли сигареты, пепельницы и спички. Кэйт Эрлинг в течение пятнадцати лет была секретарем Сэма Роффа. То, что он был мертв, не могло служить для нее причиной безответственного отношения к своим обязанностям. Удовлетворенная, она кивнула головой и удалилась. Внизу перед административным зданием остановился лимузин, и из него вышла Элизабет Рофф. На ней был строгих линий черный костюм и белая блузка. На лице полностью отсутствовала косметика. Она выглядела явно моложе своих двадцати четырех лет, очень хрупкой и легко ранимой. Пресса уже ждала ее. Едва она направилась в сторону здания, как со всех сторон ее тотчас обступили теле-, радио-, и газетные репортеры с фотоаппаратами и микрофонами. – Представитель «L'Europeo», мисс Рофф. Хотелось бы узнать, кто, по вашему мнению, займет в концерне место вашего отца, в связи… – Взгляните сюда, мисс Рофф. Улыбнитесь-ка нашим читателям. – Ассошиэйтед Пресс, мисс Рофф. Что вам известно о завещании отца? – «Нью-Йорк дейли ньюз». Ваш отец, насколько нам известно, был опытным альпинистом. Выяснилось, каким образом… – «Уолл-стрит джорнел». Не могли бы вы рассказать более подробно о финансовом состоянии концерна? – Представитель «Лондон таймз». Мы собираемся поместить большой материал о "Рофф и… Элизабет с трудом, с помощью трех охранников, налево и направо расталкивающих репортеров, пробивалась сквозь толпы к вестибюлю. – Еще один снимочек, мисс Рофф… Элизабет уже скрылась в лифте. Двери автоматически сомкнулись. Она глубоко вздохнула и огорченно подумала: «Сэм мертв, что им всем от меня надо?» Несколько секунд спустя Элизабет уже входила в конференц-зал. Первым ее приветствовал Алек Николз. Застенчиво притянув ее к себе, он сказал: – Прими мое самое глубокое соболезнование, Элизабет. Это поразило нас как громом. Мы с Вивиан пытались дозвониться к тебе, но… – Я знаю. Спасибо, Алек. И за письмо спасибо. Подошел Иво Палацци и поцеловал ее в обе щеки. – Что я могу сказать, cara? Ты-то хоть в порядке? – Да, все в норме. Спасибо, Иво. – Она обернулась. – Привет, Шарль. – Элизабет, мы с Эленой просто места себе не находим. Можем ли мы чем-нибудь… – Спасибо. К Элизабет подошел Вальтер Гасснер и, смущаясь, сказал: – Анна и я выражаем тебе глубокое соболезнование в связи с кончиной отца. Она не желала быть здесь, где все, буквально каждая мелочь, так живо напоминало ей об отце. Ей хотелось убежать, поскорее остаться одной. Рис Уильямз стоял немного в стороне, внимательно наблюдая за выражением лица Элизабет. «Если они сейчас же не прекратят, – подумал он, – она этого не выдержит и расплачется». Он плечом двинулся сквозь их плотно стоявшую группу, протянул ей руку и сказал: – Привет, Лиз. – Привет, Рис. В последний раз она видела его, когда он принес ей весть о смерти Сэма. А казалось, что прошло несколько лет или всего несколько секунд. Однако с тех пор не прошло и недели. Рис понимал, как трудно Элизабет сохранять самообладание. И потому деловито сказал: – Поскольку все в сборе, предлагаю незамедлительно начать. – Он улыбнулся. – Это не займет много времени. Она благодарно улыбнулась ему. Мужчины заняли свои места за большим, прямоугольной формы дубовым столом. Рис подвел Элизабет к месту президента во главе стола и пододвинул ей стул. «Стул отца», – мелькнуло в голове у Элизабет. Здесь он сидел в качестве бессменного председателя всех совещаний. Шарль сказал: – Так как у нас нет… – Он спохватился и обернулся к Алеку. – Отчего бы вам не повести это совещание? Алек оглядел всех присутствующих. Никто не возражал. – Хорошо. Он нажал на кнопку на столе, и с блокнотом в руке в конференц-зал вернулась Кейт Эрлинг. Закрыв за собой дверь, она села на стул и приготовилась писать. Алек заговорил: – Полагаю, что в данных обстоятельствах обойдемся без формальностей. Мы понесли тяжелую утрату. Но, – как бы извиняясь за то, что хочет сказать, он взглянул в сторону Элизабет, – самое главное сейчас – это показать всему миру, что «Рофф и сыновья» все так же сильны. – D'accord. А то нас в прессе уже травят, как клопов, – угрюмо сказал Шарль. Элизабет быстро посмотрела в его сторону. – Почему? – Сейчас у фирмы масса неприятностей, Лиз – пояснил Рис. – Мы по уши увязли в судебной тяжбе, назначена правительственная комиссия по расследованию нашей деятельности, и некоторые банки оказывают на нас довольно сильное давление. Все это отрицательно сказывается на нашей репутации. Люди покупают лекарства, потому что доверяют фирме, которая их изготовляет. Если мы потеряем это доверие, мы потеряем клиентов. – И тем не менее у нас нет проблем, которые было бы невозможно разрешить. Главное – это немедленно реорганизовать фирму, – бодро заявил Иво. – Каким образом? – спросила Элизабет. – Продав часть акций на сторону, – ответил Вальтер. Шарль подхватил: – Тем самым мы сможем быстро погасить долги в банках, и у нас еще останется достаточно денег… Элизабет посмотрела в сторону Алека. – Ты тоже так думаешь? – Мы все так думаем, Элизабет. Она в задумчивости откинулась на спинку стула. Рис собрал кое-какие бумаги, лежавшие перед ним, поднялся со своего места и положил их перед Элизабет. – Я подготовил все необходимые документы. Требуется только твоя подпись. Элизабет мельком взглянула на лежащие перед ней бумаги. – Подпишу их, а дальше что? Заговорил Шарль: – Примерно с полдюжины международных брокерских фирм готовы сформировать консорциум, чтобы гарантировать размещение акций. Они согласятся на цены, которые назначим мы. Среди покупателей могут оказаться как крупные фирмы, так и частные лица. – Под крупными фирмами вы имеете в виду банки и страховые компании? – спросила Элизабет. Шарль утвердительно кивнул головой: – Именно их. – И они назначат своих директоров в Совет. – Это обычная практика. – Другими словами, именно они будут контролировать «Роффа и сыновей», – констатировала Элизабет. – Мы все также останемся в Совете, – вмешался Иво. Элизабет повернулась к Шарлю. – Вы сказали, что консорциум биржевиков готов немедленно вступить в дело. Шарль утвердительно кивнул головой. – Так почему же они до сих пор не сделали это? Он озадаченно посмотрел на нее: – Не понимаю, что вы имеете в виду? – Если все согласны, что для концерна лучшим выходом в создавшейся ситуации будет выдача его в руки посторонним, не имеющим к нашей семье никакого отношения, почему же это не было сделано раньше? Наступило неловкое молчание. Наконец Иво сказал: – Решение должно быть единогласным. Согласны должны быть все члены Совета без исключения. – Кто же был не согласен? – спросила Элизабет. На этот раз молчание было более длительным. Наконец Рис прервал его: – Сэм. И Элизабет вдруг поняла, что показалось ей странным и необъяснимым в первые минуты пребывания в этой комнате. Они все выражали ей свое соболезнование, говорили о том, как тяжело переживают ее утрату, о горе, переполнявшем их сердца, и в то же время атмосфера в конференц-зале была словно наэлектризована, чувствовалось едва скрытое возбуждение от… Странно, но самым адекватным определением этого состояния, подумала Элизабет, было выражение «близкая победа». У них уже были готовы все документы. «Требуется только твоя подпись». Но если решение, которого они добивались от нее, было единственно верным, почему же отец возражал против него? Этот вопрос она задала вслух. – У Сэма были свои соображения, – пояснил Вальтер. – Ваш отец иногда бывал очень несговорчив. «Как старый Сэмюэль», – подумала Элизабет. Никогда не следует впускать сытого лиса в курятник. В один прекрасный день он проголодается. Потому-то Сэм отказывался продавать акции на сторону. У него, видимо, были до этого веские основания. Заговорил Иво: – Поверь мне, cara, лучше оставь это дело нам. Тебе не понять всех его тонкостей. На что Элизабет спокойно возразила: – А понять хотелось бы. – Зачем забивать себе голову всякой ерундой? – вступил Вальтер. – Когда ваши акции будут проданы, вы получите огромную сумму денег – вам и за всю жизнь их не истратить. Можно куда угодно поехать и жить припеваючи до конца дней. Вальтер говорил правду. Какое ей до всего дело? Надо просто подписать все лежавшие перед ней листки и бежать отсюда. – Элизабет, мы напрасно теряем время. У тебя нет иного выбора, – нетерпеливо сказал Шарль. Но именно в это мгновение Элизабет поняла, что у нее есть выбор. Как был выбор и у отца. Либо она сбежит отсюда и позволит им делать с фирмой все, что вздумается, либо она останется и выяснит, почему они все так дружно хотят получить право продавать акции на сторону, почему так дружно давят на нее. И давление это было столь мощным, что она почти физически ощущала его на себе. Казалось, что все присутствующие мысленно внушали ей немедленно поставить свою подпись под документами. Она бросила взгляд в сторону Риса, пытаясь проникнуть в его мысли. Но выражение его лица было непроницаемым. Элизабет посмотрела на Кейт Эрлинг. Много лет она была секретарем Сэма. Элизабет очень бы хотелось поговорить с ней наедине. Все они выжидательно смотрели на Элизабет, ожидая ее решения. – Я не стану их подписывать, – заявила она. – Во всяком случае, не сейчас. Все ошеломленно уставились на нее. Воцарилась гробовая тишина. Наконец Вальтер выдавил из себя: – Я не понимаю, Элизабет. – Лицо его было пепельно-серого цвета. – Но у тебя нет другого выхода. Ты должна их подписать. – Вальтер прав. Ты должна это сделать, – зло проговорил Шарль. Они заговорили разом, возбужденно, сбивчиво, силясь бурным натиском слов заставить Элизабет изменить решение. – Но почему ты не желаешь их подписывать? – горячился Иво. Она не могла заявить им: «Потому что мой отец отказался это сделать. Потому что вы уж слишком торопите меня». Она инстинктивно чувствовала, что здесь что-то не так, какая-то тайна, и хотела во что бы то ни стало выяснить, в чем дело. Поэтому она просто сказала: – Мне нужно некоторое время, чтобы решить окончательно. Мужчины переглянулись. – А сколько времени, cara? – спросил Иво. – Пока не знаю. Я хотела бы взвесить все «за» и «против», оценить возможные последствия. – Черт побери, – взорвался Вальтер, – но мы же не можем… – Полагаю, Элизабет права, – перебив его, отрезал Рис. Все присутствующие оглянулись на него. Рис продолжал, как ни в чем не бывало: – Она имеет полное право лично разобраться в тех трудностях, которые переживает фирма, а затем уже принять решение. Его слова на какое-то время утихомирили бушевавшие страсти. – Согласен, – кивнул Алек. – Джентльмены, – с горечью сказал Шарль, – не важно, как мы к этому относимся. Последнее слово все равно за Элизабет. Иво посмотрел на Элизабет: – Но решение, cara, должно быть быстрым. – Это я могу обещать, – сказала Элизабет. Они все смотрели на нее, каждый занятый своими мыслями. «О, господи! И ей придется умереть», – думал один из них. 17 Элизабет была в ужасе. Она часто бывала в цюрихском штабе отца, но всегда в роли посетителя. Власть находилась в его руках. Теперь она перешла к ней. Она оглядела огромный кабинет и почувствовала себя узурпатором, обманным образом захватившим эту власть. Кабинет был великолепно отделан Эрнстом Холлем. Вдали от нее, у противоположной стены, стоял низкий комод, над которым висел пейзаж Милле. Неподалеку от камина уютно расположились кожаный, коричневато-желтого цвета диван, большой стол, за которым обычно пили кофе, и четыре кресла. Стены были сплошь увешаны картинами Ренуара, Шагала, Кли и двумя ранними Курбе. Массивный красного дерева рабочий стол. Рядом с ним на пристенном столике – переговорный комплекс, целая батарея телефонов прямой связи с управлениями различных компаний концерна, разбросанных по всему свету. Тут же два красных телефона правительственной связи, сложная система внутренней связи, телетайп и другое оборудование. Над рабочим столом портрет старого Сэмюэля Роффа. Боковая дверь вела в гардеробную со встроенными шкафами из орехового дерева с выдвижными ящиками. Кто-то предусмотрительно убрал одежду Сэма, и Элизабет была благодарна этому человеку. Она прошла через выложенную плиткой ванную комнату с мраморной ванной и отдельным душем. На вешалках с подогревом висели свежие турецкие полотенца. Аптечка была пуста. Все мелочи, так или иначе связанные с повседневной жизнью Сэма, были убраны. Скорей всего, Кейт Эрлинг. Сама собой пришла мысль, что Кейт, видимо, была влюблена в Сэма. Апартаменты президента включали огромную сауну, прекрасно укомплектованный спортивный зал, парикмахерскую и столовую, способную вместить сразу более ста человек. Когда устраивались приемы для иностранных гостей, перед каждым из них в специальных вазочках стояли национальные флаги их стран. Кроме этого, была еще личная столовая Сэма, со вкусом отделанная настенной росписью. Кейт Эрлинг, объясняя в свое время Элизабет систему обслуживания президента, рассказывала: – В течение дня на кухне дежурят два шеф-повара и один – ночью. Если вы устраиваете званый ленч или обед более чем на двенадцать персон, поваров необходимо предупреждать как минимум за два часа до приема. И вот теперь Элизабет сидит за рабочим столом, на котором грудами лежат различные документы, докладные записки, статистические данные и отчеты, и не знает, с чего начать. Она подумала об отце, о том, как он уверенно сидел на этом месте за столом, и ее охватило жгучее чувство безвозвратной потери. Сэм был таким знающим и блестящим руководителем. Как ей его сейчас не хватало! Перед тем как Алек вернулся в Лондон, Элизабет успела переговорить с ним. – Не спеши, – посоветовал он. – И не обращай внимание на давление, от кого бы оно ни исходило. Он прекрасно понял ее состояние. – Алек, как ты думаешь, мне надо соглашаться на продажу акций? Он неловко улыбнулся и сказал: – Увы, да, старушка, но ведь у меня могут быть свои корыстные цели, не так ли? Наши акции для нас мертвый груз, пока мы сами не сможем распоряжаться ими по своему усмотрению. Теперь решение за тобой. Сидя в одиночестве за столом в кабинете, Элизабет вновь перебирала в памяти весь разговор. Ее так и подмывало позвонить Алеку в Лондон. Она скажет только, что изменила свое первоначальное решение, и убежит отсюда. Здесь ей не место. Из всех них она самая неподходящая кандидатура в вершители судеб концерна. Взгляд ее упал на ряд кнопок внутренней переговорной системы. Под одной из них стояло имя: Рис Уильямз. Поколебавшись, она нажала эту кнопку. Рис сидел по другую сторону стола и внимательно глядел на нее. Элизабет знала, что он о ней думает, что они все о ней думают. Что ей не место за этим столом. – Ну и бомбочку же ты подбросила на сегодняшнем совещании, – сказал Рис. – Мне ужасно неловко, что всех расстроила. Он улыбнулся. – «Расстроила» не то слово. Ты повергла всех в состояние шока. Все, казалось, шло как по маслу. Уже давно были заготовлены заявления для прессы. – Он испытывающе посмотрел ей в глаза. – Что заставило тебя отказаться подписать бумаги, Лиз? Как могла она объяснить, что какое-то шестое чувство, интуиция, остановило ее руку? Он поднимет ее на смех. Но ведь и Сэм ранее отказался разрешить продажу акций «Роффа и сыновей» на сторону. Надо попытаться выяснить, почему он сделал это. Словно прочитав ее мысли, Рис сказал: – Твой прапрадед, создатель фирмы, сделал ее семейной, чтобы исключить возможность проникновения в нее чужаков. Но тогда это была махонькая фирма. Времена изменились. Сейчас у вас самый большой в мире аптечный магазин. Тот, кто займет место твоего отца в этом кресле, должен будет принимать окончательное решение. А это, поверь, очень тяжело и очень ответственно. Она посмотрела на него и подумала: он иносказательно дает ей понять, что она занимает чужое место. – Я могу надеяться на твою помощь? – Ты же знаешь, что да. После этих слов сразу пришло облегчение, и она только сейчас осознала, как сильно рассчитывала на него. – Первым делом, – сказал Рис, – надо показать тебе хотя бы здешние фармацевтические цеха. Ты хоть представляешь себе, как реально функционирует компания? – Не очень. Это было неправдой. За последние несколько лет Элизабет побывала на многих совещаниях, проводившихся Сэмом, и неплохо разбиралась в управленческом механизме «Роффа и сыновей», но ей хотелось увидеть его глазами Риса. – Мы производим не только лекарства, Лиз. Мы выпускаем также химические препараты, духи, витамины, лосьоны и пестициды. Изготавливаем косметику и биоэлектронное оборудование. У нас есть цеха по производству пищи и отделения по выработке животных нитратов. Элизабет знала об этом, но Рис продолжал: – Мы издаем медицинскую литературу, производим лейкопластыри, антикоррозийные и другие защитные пленки, и даже пластиковые бомбы. Элизабет чувствовала, что он сам загорается от своих слов: в них она расслышала непритворную гордость, и это странным образом напомнило ей отца. – «Рофф и сыновья» владеют заводами и дочерними компаниями в более чем ста странах. И все они посылают отчеты сюда, в этот кабинет. Он остановился, словно хотел уяснить, понимает ли она, что он имеет в виду. – Старый Сэмюэль вошел в дело с одной лошаденкой и ретортой для химического анализа. А теперь дело разрослось и превратилось в шестьдесят фармацевтических заводов, разбросанных по всему миру, десять научных центров, в которых соответственно заняты тысячи рабочих, продавцов и ученых, мужчин и женщин. За последний год в одних только Штатах лекарств было куплено на четырнадцать миллиардов долларов – и львиная доля этого рынка сбыта наша. «И все же „Рофф и сыновья“ оказались в долгах. Тут что-то не так». Рис провел Элизабет по цехам завода, находившегося при главном управлении фирмы. Цюрихское отделение концерна, включавшее в себя около дюжины фабрик, занимало на шестидесяти акрах земли почти семьдесят пять зданий. Это был своеобразный замкнутый микромир, полностью сам себя обеспечивающий. Они прошли по рабочим цехам, исследовательским лабораториям, токсикологическим центрам, посетили складские помещения. Рис показал Элизабет студии звукозаписи и кинофабрики, где создавались рекламные ролики, которые затем рассылались по всему миру. – Мы расходуем гораздо больше кинопленки, – говорил он Элизабет, – чем самые крупные студии в Голливуде. Они осмотрели отделение молекулярной биологии и цех по разливу готовых жидких препаратов, с потолка которого свисали пятьдесят гигантских контейнеров из нержавеющей стали с внутренней стеклянной облицовкой, наполненных готовой к отправке продукцией. Они побывали в маленьких цехах, где порошок превращался в таблетки, которые затем запаковывали в фирменную обертку с выдавленным на ней штампом «Рофф и сыновья» и в расфасованном виде отправлялись на склад. И в течение всего процесса изготовления, упаковки и расфасовки рука человека ни разу не касалась лекарственного препарата. Одни из них будут продаваться только по рецептам врача, другие пойдут в свободную продажу. Несколько небольших зданий стояли в стороне от производственного комплекса. Это был научный центр, в котором работали химики-аналитики, паразитологи и патологи. – Здесь работают свыше трехсот ученых, – сказал Рис. – У большинства из них степень доктора химических наук. Хочешь взглянуть на стомиллионнодолларовую комнату? Элизабет, заинтригованная, кивнула. Они подошли к небольшому кирпичному домику, у входа в который стоял вооруженный револьвером полицейский. Рис предъявил ему свой пропуск, и они с Элизабет вошли в длинный коридор, кончавшийся стальной дверью. Для того, чтобы ее открыть, полицейскому пришлось использовать два разных ключа. В комнате, куда вошли Элизабет и Рис, совсем не было окон. От пола и до потолка она была сплошь уставлена полками, на которых стояло бесчисленное множество разных бутылочек, скляночек, колб. – А почему ты назвал ее стомиллионнодолларовой? – Потому что на ее оборудование ушло ровно сто миллионов долларов. Видишь на полках все эти препараты? На них нет названий, только номера. Это то, что не попало на рынок. Наши неудачи. – На сто миллионов долларов? – На каждое новое лекарство, которое оказывается удачным, около тысячи приходится отправлять на эти полки. Над некоторыми из лекарств ученые бились долгие десятилетия, и они все равно попали в эту комнату. Мы иногда тратим от пяти до десяти миллионов долларов на исследование и изготовление одного только препарата, а потом выясняется, что он неэффективен или кто-то уже изготовил его раньше нас. Мы их не выбрасываем, потому что среди наших ребят найдется мудрая голова, которая пойдет собственным путем, и тогда эти препараты могут ей сгодиться. Расходы на научные исследования поражали ее воображение. – Пошли, – сказал Рис, – покажу тебе еще одну комнату издержек. Они перешли в другое здание, на этот раз никем не охраняемое, и вошли в комнату, также сплошь уставленную полками с бутылочками и скляночками. – Здесь мы регулярно теряем целое состояние, – сказал Рис, – но планируем эту потерю заранее. – Непонятно. Рис подошел к одной из полок и снял с нее бутылочку. На этикетке стояло: «Ботулизм». – Знаешь, сколько случае заболевания ботулизмом было зарегистрировано в прошлом году в Штатах? Двадцать пять. А мы тратим миллионы долларов, чтобы это лекарство не сошло с производства. Он, не глядя, снял другую бутылочку. – Вот средство от бешенства. И так далее. Вся комната заполнена препаратами и лекарствами от редких заболеваний, от укусов змей, отравления ядовитыми растениями… Мы бесплатно поставляем их армиям и в больницы. Это наш вклад в социальное благосостояние страны. – Это прекрасно, – сказала Элизабет. «Сэмюэлю это бы понравилось», – подумала она. Рис повел Элизабет в облаточный цех, где подаваемые на конвейер пустые бутылочки стерилизовались, наполнялись таблетками, обклеивались этикетками, закупоривались ватой, закрывались и запечатывались. И все это делалось с помощью автоматов. В комплекс входили также стеклодувный цех, центр архитектурного планирования и отдел по недвижимости, занятый скупкой земли для производственных нужд концерна. В одном из зданий находились десятки людей, писавших, редактировавших и издававших буклеты на пятидесяти языках. Некоторые из цехов напоминали Элизабет оруэлловский роман «1984». Стерилизационные помещения были залиты жутковатым ультрафиолетовым светом. Соседние с ними помещения были окрашены в различные цвета – белый, зеленый, голубой, – и рабочая одежда занятых в них людей была соответствующего цвета. Если кому-либо из них приходилось входить или выходить из цеха, они могли это сделать, только пройдя через стерилизационное помещение. Рабочие в голубом на целый день запирались в своей комнате. Перед обедом, или перерывом, или, если им понадобится выйти в туалет, они обязаны были снять с себя рабочую одежду, пройти в нейтральную зеленую зону и переодеться. По возвращении процесс повторялся в обратном порядке. – Думаю, сейчас тебе станет еще интереснее, – сказал Рис. Они шли по серому коридору исследовательского блока. Подойдя к двери, на которой висела табличка: «ВНИМАНИЕ! ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН», Рис толкнул ее и пропустил Элизабет вперед. Пройдя затем через другую дверь, они очутились в тускло освещенном помещении, заставленном сотнями клеток с животными. Воздух здесь был спертым, жарким и влажным, и Элизабет показалось, что она попала в джунгли. Когда глаза ее привыкли к полумраку, она разглядела в клетках обезьян, хомяков, кошек и белых мышей. У многих из них на теле проступали зловещего вида шишки и нарывы. У некоторых были обриты головы, и из них торчали вживленные туда электроды. Некоторые из зверьков пищали или без умолку тараторили, взад и вперед носясь по клеткам, другие были неподвижны и, казалось, находились в бессознательном состоянии. Шум и вонь были нестерпимы. Это был ад в миниатюре. Элизабет подошла к клетке, где сидел маленький белый котенок. Часть его мозга была оголена, и из нее в разные стороны торчало с дюжину тонких проволочек. – Что… для чего все это? – пролепетала Элизабет. Высокого роста бородатый молодой человек, делавший в блокноте какие-то пометки, пояснил: – Мы испытываем новый транквилизатор. – Надеюсь, испытания будут успешными, – сказала Элизабет. «Во всяком случае, мне бы он сейчас не помешал». И, пока ей совсем не стало дурно, она поспешила выйти из комнаты. Рис выскочил вслед за ней. – Тебе плохо? – Нет, все в порядке, – набрав в грудь побольше воздуха, слабым голосом сказала Элизабет. – Неужели все это так необходимо? Рис с укоризной посмотрел на нее и ответил: – От этих опытов зависит жизнь многих людей. Ты только представь себе, что более трети из тех, кто родился в пятидесятые годы, живы благодаря лекарствам. А ты говоришь, зачем опыты. Больше вопросов она ему не задавала. На осмотр только основных ключевых подразделений комплекса у них ушло полных шесть дней. Элизабет чувствовала себя полностью разбитой, голова у нее шла кругом. А ведь она ознакомилась всего лишь с одним из заводов Роффа. А по белу свету таких вот заводов было понатыкано десятки, а то и сотни. Поражали факты и цифры. – Чтобы в продажу поступило то или иное лекарство, нам необходимо затратить от пяти до десяти лет на исследования, но даже и тогда из каждых двух тысяч опытных образцов на рынок поступает лишь три апробированных лекарственных препарата. – …В одном только отделе контроля за качеством продукции «Рофф и сыновья» держат триста человек. – …Количество рабочих, занятых в концерне, включая все его зарубежные подразделения, достигает полумиллиона. – …В прошлом году общий доход концерна составил… Элизабет слушала и с трудом переваривала цифры, которыми без устали сыпал Рис. Она знала, что концерн огромен. Но слово «огромен» было слишком абстрактным. Перевод его на конкретные количества занятых в нем людей и сумму денежного оборота поражал воображение. В ту ночь, лежа в постели и вспоминая все, что видела и слышала, Элизабет чувствовала, что явно села не в свои сани. Иво: Поверь мне, cara, правильнее будет позволить нам самим решить. Ты в этом ни капельки не смыслишь. Алек: Думаю, что надо разрешить продажу, но у меня ведь могут быть свои интересы. Вальтер: Какой вам смысл лезть в это дело? Получите деньги и уезжайте, куда хотите, тратьте их в свое удовольствие. «Они правы, – думала Элизабет. – Надо убираться отсюда подобру-поздорову, и пусть делают с фирмой, что хотят. Это дело мне не по плечу». Придя к такому решению, она почувствовала себя легко и свободно. И тотчас уснула. На следующий день, в пятницу, начинался уик-энд. Когда Элизабет прибыла в свой кабинет, она тотчас послала за Рисом, чтобы объявить ему о своем решении. – Г-на Уильямза срочно вызвали в Найроби, – доложила Кейт Эрлинг. – Он просил вам передать, что вернется во вторник. Может, обратиться к кому-нибудь еще за помощью? Элизабет задумалась. – Соедините меня, пожалуйста, с сэром Алеком. – Хорошо, мисс Рофф, – сказала Кейт, затем, немного помешкав, добавила: – Тут вам пришла посылка из полицейского управления. В ней вещи вашего отца, которые он захватил с собой в Шамони. Упоминание о Сэме принесло с собой острое чувство потери, невосполнимой утраты. – Полиция просит извинить их, что не смогли передать вещи лично в руки посланному вами человеку. Когда он прибыл за ними, они были уже в пути. Элизабет нахмурилась. – Человек, которого я послала? – Да, которого вы послали в Шамони за вещами отца. – Но я никого не посылала в Шамони. Скорее всего какая-нибудь очередная бюрократическая путаница. – Где посылка? – Я положила вам ее в шкаф. В посылке находился чемодан с аккуратно сложенной в нем одеждой Сэма и закрытый плоский кейс, к одной из сторон которого липкой лентой был приклеен ключ. Скорее всего, отчеты. Надо будет передать Рису. Затем она вспомнила, что он уехал. Ну что ж, решила она, она тоже уедет на уик-энд. Еще раз взглянув на кейс, подумала, что в нем могут быть и сугубо личные вещи Сэма. Лучше все же выяснить, что там находится. Позвонила Кейт Эрлинг. – К сожалению, мисс Рофф, сэра Алека нет на месте. – Оставьте, пожалуйста, на его имя телефонограмму, чтобы позвонил мне. Я буду на вилле в Сардинии. Аналогичные телефонограммы пошлите господину Палацци, господину Гасснеру и господину Мартелю. Она всем скажет, что с нее довольно, что они вольны продавать акции и вообще делать с фирмой все, что захотят. Она с нетерпением ждала уик-энда. Вилла стала для нее убежищем, своеобразным коконом, где она останется наедине с собой и сможет не спеша и спокойно поразмыслить о своей будущей жизни. События так быстро и нежданно накатились на нее, что у нее не было никакой возможности посмотреть на них в их истинном свете. Несчастный случай с Сэмом (мозг Элизабет отказывался принимать слово «смерть»), наследование контрольного пакета акций «Роффа и сыновей», давление со стороны семьи, чтобы пустить эти акции в свободную продажу. И наконец, сам концерн. Держать палец на пульсе этого громадного чудища, подмявшего под себя полмира, тут было над чем призадуматься. Когда вечером Элизабет улетела на Сардинию, плоский кейс находился при ней. 18 Из аэропорта она поехала на такси. Вилла была закрыта и пуста, так как о приезде Элизабет никого не известила. Своим ключом она открыла дверь и медленно прошла по просторным знакомым комнатам и вдруг почувствовала себя так, словно отсюда и не уезжала. Только сейчас она поняла, как скучала по этому месту. Ей казалось, что все, что у нее было счастливого в детстве, было связано именно с виллой. Странно было в одиночестве бродить по этому лабиринту комнат, где всегда ключом била жизнь и то тут, то там мелькал кто-либо из более чем полдюжины слуг, занятых каждый своим делом: уборкой, чисткой, приготовлением пищи. Теперь она была наедине с собой. Оставив кейс Сэма в прихожей, понесла наверх свой чемодан. По укоренившейся за долгие годы привычке направилась к своей комнате, но на полпути остановилась. В противоположном конце коридора находилась комната отца. Она повернулась и направилась прямо к ней. Медленно отворив дверь, осторожно просунула голову внутрь, понимая, что там никого не могло быть, но под влиянием какого-то атавистического чувства надеясь увидеть в комнате отца и услышать его голос. Комната, естественно, была пуста, и в ней ничего не изменилось с тех пор, как Элизабет видела ее в последний свой приезд. Там стояли большая двухспальная кровать, красивый комод, туалетный столик с зеркалом, два обитых материей удобных стула и кушетка рядом с камином. Поставив на пол чемодан, Элизабет подошла к окну. Плотно закрытые железные ставни и наглухо задернутые занавески не пропускали внутрь лучи позднего сентябрьского солнца. Она широко распахнула окно, и мягкий свежий осенний горный воздух тотчас наполнил комнату. Теперь она будет спать здесь. Элизабет вернулась вниз и прошла в библиотеку. Села в одно из мягких, обитых кожей кресел, и задумалась. В этом кресле обычно сидел Рис, когда о чем-либо беседовал с отцом. Вспомнив о Рисе, она ужасно захотела, чтобы он был сейчас здесь. В памяти всплыла та ночь, когда после поездки в Париж он привез ее обратно в школу и как она в своей комнате стала писать и переписывать заветное «Миссис Рис Уильямз». Под влиянием внезапного порыва она подошла к столу, взяла ручку и написала: «Миссис Рис Уильямз». И улыбнулась, подумав: «Интересно, сколько же еще дур вроде меня делают в это время то же самое?» Она попыталась отогнать от себя мысли о Рисе, но они упорно отказывались уходить и странным образом согревали ее одиночество. Она встала и прошлась по дому. Зайдя на огромную кухню, внимательно осмотрела старомодную печку, топившуюся дровами, и две духовки. Затем пошла к холодильнику и открыла его. Холодильник был пуст. Другого она и не ожидала увидеть. Но именно потому, что он был пуст, Элизабет почувствовала, что голодна. Она стала шарить по буфетам. Нашла две маленькие консервные банки тунца, полбанки кофе и нераспечатанную пачку печенья. Если она собирается провести здесь весь уик-энд, решила про себя Элизабет, надо позаботится о еде. Вместо того, чтобы по нескольку раз в день катать в город, она лучше съездит в Кали ди Вольпе и на рынке закупит все необходимое сразу на несколько дней. Для этих целей обычно использовался маленький джип, и она решила проверить, стоит ли он на своем месте под навесом. Она прошла на кухню, выйдя на заднее крыльцо, толкнула дверь, ведущую под навес, и убедилась, что он там – в целости и сохранности. Возвратившись на кухню, подошла к одному из буфетов, за которым к стене были прибиты крючки с висевшими на них ключами. Каждый ключ был снабжен биркой. Она нашла нужный ей ключ от джипа и вернулась под навес. Но есть ли в баке бензин? Она повернула ключ зажигания и надавила на стартер. Мотор ожил мгновенно. Слава богу, одной проблемой меньше! Утром она съездит в город и наберет все, что ей необходимо. Она вернулась в дом. Когда проходила по выложенному плиткой полу гостиной, шаги гулко отдавались в пустом помещении, и она вновь почувствовала себя одинокой. Ей ужасно захотелось, чтобы позвонил Алек, и не успела она об этом подумать, как раздался резкий телефонный звонок, до смерти напугавший ее. Она подошла к телефону и подняла трубку: – Алло. – Элизабет, это я, Алек. Элизабет рассмеялась. – Что же тут смешного? – Если я скажу тебе правду, ты не поверишь. Ты где? – В Глостере. Элизабет охватило непреодолимое желание немедленно увидеть его, рассказать ему о своем решении относительно фирмы. Но не по телефону. – Алек, могу я тебя попросить об услуге? – Ты же знаешь, что да. – Ты можешь прилететь сюда на уик-энд? Мне надо кое-что с тобой обсудить. После секундного молчания он сказал: – Конечно могу. Ни слова о том, что ему придется отложить все встречи, что это не совсем удобно и так далее. Просто «конечно могу». В этом был весь Алек. Элизабет заставила себя сказать: – Не забудь прихватить с собой Вивиан. – Боюсь, что она не сможет приехать. Она… она очень занята. Приеду завтра утром, хорошо? – Прекрасно. Скажи мне точное время прибытия, и я тебя встречу в аэропорту. – Будет еще проще, если я доберусь к тебе на такси. – Ладно, будь по-твоему. Спасибо тебе, Алек. Огромное. Положив трубку на рычаг, она уже более не чувствовала себя одинокой. Она знала, что приняла верное решение. На этом месте она оказалась волею случая, и то только потому, что Сэм, так неожиданно умерев, не успел назвать своего преемника. Интересно, кто станет следующим президентом «Роффа и сыновей», подумала она. Пусть решает Совет. Она попыталась взглянуть на это решение глазами Сэма, и первое имя, которое пришло ей в голову, было: Рис Уильямз. Остальные были компетентны каждый в своей области, но только Рис досконально знал подноготную всех глобальных операций концерна. Он был умен и деятелен. Но президентом он стать не мог. Так как не был Роффом или женат на Рофф, он даже не мог входить в Совет в качестве его члена. Элизабет прошла в прихожую и заметила все еще лежавший там кейс своего отца. Ее стали одолевать сомнения. Стоит ли вообще его открывать? Утром она отдаст его Алеку, и дело с концом. Но может быть, там есть что-либо сугубо личное, принадлежащее только  ÐµÐµ отцу? Она отнесла кейс в библиотеку, поставила на стол, сняла с ленты ключи и открыла оба замка. Внутри лежал огромный запечатанный конверт. Вскрыв его, Элизабет достала пачку отпечатанных на машинке листков из картонной папки, на которой крупными буквами стояло: Г-НУ СЭМУ РОФФУ, КОНФИДЕНЦИАЛЬНО, В ОДНОМ ЭКЗЕМПЛЯРЕ. Вероятно, какой-то отчет, правда, без подписи. Элизабет так и не смогла обнаружить имени его составителя. Она пробежала глазами начало, потом стала читать медленнее и более внимательно, потом и вовсе остановилась. Она глазам своим не поверила. Перенесла листочки в кресло, сбросила с себя туфли, поудобнее уселась в него, подобрав под себя ноги, и вернулась к первой странице. Теперь она не пропускала ни слова, и ужас переполнял все ее существо. Это был удивительный документ, конфиденциальный отчет о результатах негласного расследования по ряду событий, получивших широкую огласку в прошлом году. В Чили взорвался химический завод, принадлежавший «Роффу и сыновьям», и тонны ядовитого вещества покрыли площадь в десять квадратных миль. Десятки людей были убиты, сотни людей с различными степенями отравления госпитализированы. Пал скот, отравлена растительность. Пришлось эвакуировать почти целый район. «Роффу и сыновьям» был предъявлен иск на сотни миллионов долларов. Но самым страшным в этом кошмаре было то, что взрыв был не случайным, а преднамеренным. В отчете этот инцидент резюмировался следующим образом: «Расследование, проведенное чилийской правительственной комиссией, было поверхностным. Официальное предположение свелось к следующему: концерн богат, народ беден, пусть концерн платит. Комиссия не сомневается, что это акт саботажа, предпринятый неизвестным или группой неизвестных лиц, использовавших для этой цели пластиковые взрывчатые вещества. Расследовать реальные причины взрыва не представляется возможным в связи с предвзятым отношением к инциденту членов комиссии». Элизабет помнила этот взрыв. Газеты и журналы были полны ужасными подробностями, сопровождающимися фотографиями жертв, и вся мировая пресса обрушилась на «Роффа и сыновей», обвинив концерн в бездушии и наплевательском отношении к человеческим страданиям. В общественном мнении образ фирмы значительно потускнел. Следующий раздел отчета был посвящен основным направлениям научных исследований, проводившихся в течение целого ряда лет учеными «Роффа и сыновей». Речь шла о четырех проектах, каждый из которых потенциально обладал колоссальными возможностями. Стоимость общих затрат на их разработку превышала пятьдесят миллионов долларов. И в каждом из этих четырех случаев та или иная из конкурирующих фармацевтических фирм опередила «Роффа и сыновей», предъявив патент на изготовление того или иного из четырех лекарств по абсолютно идентичным с концерном формулам. Отчет утверждал: "Один случай совпадения можно было бы отнести к разряду непредвиденных случайностей. В сфере, где десятки компаний работают над одним и тем же, совпадения результатов неизбежны. Но четыре таких совпадения, произошедших подряд одно за другим в течение нескольких месяцев, наводят на мысль, что кто-то из сотрудников «Роффа и сыновей» выдал или продал за деньги исследовательские материалы конкурирующим фирмам. В связи с повышенной секретностью проводимых исследований, каждое из которых велось самостоятельно в различных, значительно удаленных друг от друга лабораториях в условиях, полностью исключающих возможность разглашения, мы полагаем, что лицо или лица, повинные в выдаче окончательных формул конкурирующим фирмам, имеют доступ к совершенно секретным документам фирмы. Из чего заключаем, что этот человек или группа людей занимают ответственные посты в управлении концерном «Рофф и сыновья». Но это было еще не все. …Большая партия токсичных лекарств была неправильно маркирована и отправлена в продажу. Прежде чем это обнаружилось, несколько человек умерли. Пресса же вновь обвинила концерн в халатности и небрежности к человеческой жизни. Выяснить, каким образом была неверно промаркирована эта партия товара, так и не удалось. …Из охраняемой лаборатории исчез смертельно опасный токсин. В течение часа неизвестный обзвонил сразу несколько редакций и сообщил о случившемся. Газеты немедленно подняли шум. Длинные полуденные тени стали еще длинней и постепенно переросли в сплошную темень ночи, в воздухе потянуло прохладой. Элизабет, поглощенная отчетом, ничего не замечала вокруг. Когда в кабинете стало совсем темно, она включила настольную лампу и продолжала читать, переходя от описания одного ужаса к другому. Даже сухой, канцелярский тон отчета не был в состоянии скрыть глубокий драматизм его содержания. Ясно было одно. Кто-то упорно и целенаправлено пытался нанести «Роффу и сыновьям» максимальный ущерб, а возможно, даже и уничтожить их. Кто-то в высшем эшелоне власти.  На последней странице аккуратным четким почерком отца было написано: «Давление на меня. Цель: заставить согласиться на свободную продажу акций? Вычислить подонка». Она вспомнила, каким озабоченным в последнее время казался ей Сэм, и затем эта его неожиданная скрытность. Он просто не знал, на кого может положиться. Элизабет вновь взглянула на заглавную страницу отчета. В ОДНОМ ЭКЗЕМПЛЯРЕ. Она была уверена, что расследование велось независимым агентством. И потому никому, кроме Сэма, не было известно об отчете. А теперь и кроме нее. Преступник не знал, что находится под подозрением. Знал ли Сэм, кто он? Виделся ли он с ним до своего несчастного случая? Элизабет терялась в догадках. Единственное, в чем она была уверена, – это в том, что в их ряды затесался предатель. Кто-то в высшем эшелоне власти.  Ни у кого не было возможности наносить столь сокрушительные удары по фирме на столь различных ее структурных уровнях. Не потому ли Сэм так резко выступал против любой попытки вывести фирму из-под контроля семьи? Может быть, он сначала хотел схватить преступника за руку? Пустив с молотка концерн, он не смог бы проводить никаких секретных дознаний, ибо каждый шаг расследования должен был бы согласовываться с новым составом Совета. Элизабет вспомнила заседание Совета, и как все его члены склоняли ее к свободной продаже акций. Все до одного. Она вдруг впервые в полной мере осознала, что находится в доме одна. Громкий телефонный звонок заставил ее вздрогнуть. Она подошла к телефону и сняла трубку: – Алло? – Лиз? Мне только что передали, что ты хотела срочно увидеть меня. Она обрадовалась, услышав его голос, но вдруг вспомнила, зачем хотела его увидеть. Чтобы сказать, что собирается подписать бумаги о свободной продаже акций. Но за несколько коротких часов все переменилось. Элизабет посмотрела в приемную, где висел портрет старого Сэмюэля. Он основал фирму и до конца своей жизни боролся за свое детище. Отец укрепил структуру фирмы, превратил в корпорацию, отдавая ей всего себя, отдав за нее жизнь. – Рис, – сказала Элизабет в трубку. – Я хотела бы собрать Совет во вторник в два часа дня. Оповести всех, пожалуйста. – Вторник в два часа дня, – повторил Рис. – Что-нибудь еще? – Нет, – после недолгого молчания проговорила она. – Это все. Спасибо. Медленно опустила трубку на рычаг. Теперь ее черед выступить против них. Они с отцом высоко в горах. «Не смотри вниз!»  – беспрестанно твердит ей отец, но она не слушает его и поворачивает голову – под ней пропасть, пустота, сотни метров уносящейся вниз пустоты. Рокот близкого грома, резкая вспышка молнии. Молния попадает в веревку Сэма, та мгновенно вспыхивает, и Сэм начинает падать в пустоту. Элизабет видит, как тело отца, кувыркаясь в воздухе, стремительно несется вниз, и начинает кричать. Но крики ее тонут в грохоте грома. Элизабет проснулась вся в поту, с сильно бьющимся сердцем. Раздался мощный удар грома, она посмотрела в окно и увидела, что идет сильный ливень. Резкие порывы ветра швыряли дождевые брызги в раскрытую дверь балкона. Элизабет вскочила с кровати, подбежала к двери и плотно закрыла ее. Прижавшись к стеклу, она смотрела на укрытое тучами небо, на изредка прорезавшие его зигзаги молний. Смотрела, но ничего этого не видела. Перед глазами все еще мелькали сцены, увиденные во сне. К утру ливень прекратился, с неба сыпал только мелкий моросящий дождь. Элизабет надеялась, что он не помешает Алеку прилететь на остров. После чтения отчета ей необходимо обязательно с кем-нибудь поделиться своими сомнениями. А пока следует убрать его куда-нибудь подальше от любопытных глаз. В башенной комнате был сейф. Туда она его и положит. Элизабет приняла ванну, натянула на себя старый свитер и изрядно потертые брюки и спустилась вниз в библиотеку, чтобы взять отчет. Отчета в библиотеке не было. 19 Комната выглядела так, словно по ней пронесся ураган. Ночью шквальный порыв ветра распахнул стеклянные двери на веранду и, ворвавшись в помещение вместе с дождем, разметал все на своем пути. На мокром ковре лежали несколько прилипших к нему листков из отчета, остальные, видимо, были унесены ветром. Элизабет подошла к распахнутым дверям и выглянула наружу. На лужайке не видно было ни одного машинописного листка. Ветер, видимо, все их сбросил с утеса в море. В ОДНОМ ЭКЗЕМПЛЯРЕ. Она должна узнать имя человека, которого Сэм нанял провести негласное расследование. Может быть, Кейт Эрлинг подскажет, где его искать? Но разве Кейт Эрлинг вне подозрений? Все это похоже на какую-то дикую, ужасную игру, где все друг другу не доверяют. Теперь надо быть вдвойне осторожней. Вдруг Элизабет вспомнила, что дома ни крошки. Она успеет сделать все необходимые покупки в Кали ди Вольпе и вернуться назад до прибытия Алека. В шкафу в гостиной она нашла свой старый плащ и захватила шарф, чтобы покрыть голову. Когда дождь перестанет, она попытается отыскать на территории виллы хотя бы часть листков из унесенного ветром отчета. На кухне она сняла с крюка ключи от джипа, через заднюю дверь прошла под навес, где он стоял. Она прогрела мотор и осторожно подала машину задним ходом. Развернувшись, стала медленно, на тормозах, съезжать по подъездной аллее вниз. Доехав до конца аллеи, свернула направо на узкую горную дорогу, которая вела в маленький поселок Кали ди Вольпе, раскинувшийся внизу у подошвы утеса. В этот час дорога была пуста; по ней вообще редко ездили, так как на вершине утеса кроме виллы Роффов стояло всего только еще два-три дома. Элизабет посмотрела налево и далеко внизу увидела все еще не пришедшее в себя после вчерашнего шторма черное с проседью, сердитое море. Ехала она медленно, так как эта часть пути была наиболее опасной. Узкая дорога – на ней с трудом могли разминуться две машины – была пробита прямо в скале, по краю утеса. Справа вертикально вверх поднималась сплошная стена, левая же граница дороги вообще отсутствовала, вместо нее зияла пропасть в несколько сот футов высотой, отвесно уходившая прямо в море. Элиз